РЫБАКИ ВСЕХ ВРЕМЁН | Журнал Дагестан

РЫБАКИ ВСЕХ ВРЕМЁН

Дата публикации: 30.08.2023

Арина Обух, Санкт-Петербург

«Тарки-Тау 2016» или Литература против террора Кунацкая

22–24 сентября 2016 года Национальная библиотека Республики Дагестан имени Расула Гамзатова стала центром...

10 часов назад

Космический портал Мусы Манарова История

21 декабря 1987 года весь Дагестан был потрясён новостью — наш лакец в космосе! В конце июня в Лакском районе...

10 часов назад

Королю филиграни — 70 Культура

Юбилей для художника — всегда экзамен перед собой. Курбанали Магомедов, мастер-ювелир, искусство которого...

1 день назад

Успех «Академии гимнастики» Дастархан

В апреле в Сочи, в Академии художественной гимнастики «Небесная грация» прошёл 12-й Международный детский...

1 день назад

Арина Обух, Санкт-Петербург

Родилась в 1995 году в Санкт-Петербурге. Выпускница Художественно-промышленной академии им. А.Л. Штиглица. Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза художников России.

Лауреат премии Правительства Санкт-Петербурга «Молодежная премия Санкт-Петербурга» в области художественного творчества, премии журнала «Знамя», Международного конкурса «Волошинский сентябрь», Общероссийского конкурса “Молодые писатели России. XXI век”» и др.

Они стоят на набережной, словно ждут, когда по Неве проплывут трупы их врагов.

Камуфляж, сто карманов, банка с червями, чемоданчик с насадками, ведёрко для большой рыбы, ведёрко для маленькой, сеть рыбацкая через плечо и, конечно, удочка. И не одна — шесть. Рыбак их все закинул и в ряд поставил, ждёт, когда хоть одна клюнет.

Самую дорогую удочку он держит в руках. 

И тут самое главное — это лицо: счастливое лицо. Счастливое лицо сосредоточенного мужчины. В этом счастье нет сиюминутности. Оно долгое. Оно серьёзное. Напряжённое.

И завтра он тоже придёт. За счастьем.

И ведь знает, что ловить нечего, ничего не поймает. Ну, может, рыбёшку одну, беспутную, одинокую, мимо плывущую. Но кого этим накормишь? Разве что кота. Но и тот останется недоволен. 

А ещё я сразу начинаю думать про женщину. Женщину рыбака. Есть она вообще? Думаю, что есть. Рада, наверное, что он из дома ушёл. Просторно в квартире без рыбака. А потом придёт. Рыбой провоняет. Рыбы нет, а он провоняет.

И женщина ему с порога свой взгляд бросает: «Опять ничего?» 

И ловит в ответ это детское в глазах: «Эх, ну что ты понимаешь вообще!..».

— А есть что будем? — спрашивает она.

Холодильник полон снеди, но женщины всех времён должны смирять рыбаков всех времён. Должны унижать их, докапываться, искать правду.

Женщины ищут женскую правду и находят её: она лежит в пустых вёдрах для маленьких и больших рыб. Рыб нет. А вёдра есть.

И завтра он снова отправится на рыбалку. И её глаза снова спросят: «Где рыба?»

А рыба — она в душе. Ту рыбу не зажаришь, не съешь. Она внутри рыбака плещется. Он и рад ей. И этого достаточно.

Достаточно, что его понимает одна рыба и терпит одна женщина. 

СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА

Путь прям, дорога бела, мыслей в голове нет.

Впрочем, где-то летает одна — купить хлеб, но я забуду. Придётся возвращаться.

Смотрю: люди, целая стая, не пройти. И вещи на снегу лежат. Распродажа, что ли?

Вещи лежат друг на друге — горой, муравейником. А люди, как неправильные муравьи, растаскивают эту гору. Кружат, выбирают, по телефону звонят: «Алё, привет, слушай, тебе рамы нужны? А подрамники? Дерево! На даче в хозяйстве пригодится».

Ловлю себя на том, что тоже держу в руке раму. Хочу понять, кто хозяин, сколько стоит.

— А это чьё?

— Неизвестно, сказали, можно брать.

Кто сказал, чего сказал…

Рамы, подрамники, мольберты, холсты, гитары. Гитары сломанные. Женщина золотого возраста наматывает круги вокруг муравейника. Ей явно ничего из этого в быту не пригодится, но уйти с пустыми руками она не может: остановилась, присела на корточки, запустила руку под толщу вещей и осторожно вынула оттуда светильник. Улыбнулась ему. Стёрла пыль, оценила узор. Старинные цветы. С судьбой светильник. Обняла его, прижав к дублёнке, и пошла по улице в даль светлую. В той дали новая жизнь. И всё-всё-всё будет по-другому теперь, со светильником.

Неподалеку от этого муравейника стоит человек, который по долгу службы всё знает, профессия такая — дворник. Дежурный по Васильевскому. Целыми днями кружит по острову на велосипеде. Знает, кто, где и зачем живёт. Поэтому я снова спрашиваю:

— А чьи это вещи?

— Художник умер.

Вот оно как…

— И родственников нет — вещи забрать?

— Родственники уже всё забрали. На машинах два раза приезжали. Это осталось, не нужно.

— А как звали художника?

Ветер сильный подул, унёс звук имени.

Уличный натюрморт: «Художник умер».

Пустые рамы — ненаписанные картины.

Незнакомые люди берут себе его вещи: хвать, и всё. Имени художника никто не знает: «Неизвестно чьё», «Можно брать, сказали».

А рамы он, кажется, сам делал, добротные такие, на совесть. Взяла себе одну. Потом подумала и обратно поставила: нехорошо. Ушла.

Иду домой. Художник умер. Жил, жил и умер. Художники должны оставаться. Вообще все должны оставаться.

Если художник ушёл, он должен прийти снова. Проведать Землю, ведь наверняка забыл тут что-нибудь. Сказать что-нибудь забыл. Мастихин оставил. Надо забрать. Там он тоже может пригодиться.

Значит, жил художник. На 6-й линии, между Малым и Средним проспектами. В окне у него были зелёные купола Благовещенского храма. То есть каждое утро он просыпался под колокольный звон. А может, был глуховат и спокойно спал дальше. А может, ходил на службы. Но это вряд ли. У художников с этим сложно: то верят в Бога, то нет…

Но тут ещё важно — верил ли Бог в художника? Наградил ли Он его талантом или просто вложил в руку ремесло.

В общем, хлеб я купить забыла.

Снова выхожу на улицу. Художник умер. Вот и всё. Дом-мастерская опустел. Была ли у него жена? Наверное, была. Он писал её портреты. И подписывал просто и строго: «Портрет жены. 1971 год».

Иду, значит. Навстречу мне шагают счастливые люди. У всех подарки от художника.

Муравейник исчез. Остались лишь две рамы.

— Ну чего смотришь? — говорит дворник. — Бери. От художника художнику. Принимай наследство.

Опять иду домой. Путь прям, дорога бела.

Ужинали без хлеба.

Движимость и недвижимость

Каждый раз идя по Невскому и глазея окрест, я натыкаюсь на вывеску: «Александр Недвижимость».

И каждый раз я невольно улыбаюсь названию этого агентства.

У меня есть знакомый Александр. И он тоже живёт на Невском. За его окном идёт жизнь, люди идут, машины идут. Снег идёт, дождь идёт.

А Александр никуда не идёт. Потому что он — недвижимость.

Нет, с опорно-двигательной системой у него всё в порядке, и планов у Александра громадьё, но дальше этих планов тоже ничего не идёт. Со временем у Александра исчезают все: жёны, дети, друзья, коты, собаки, черепахи… львы, орлы, куропатки. Вернее, они в какой-то момент начинают просто двигаться. В сторону от Александра.

И я тоже. Двигаюсь. В сторону площади Восстания.

А там я вижу другого Александра — Александра III.

Его нет на площади. Но я всё равно его вижу: царь-богатырь, а под ним конь-богатырь — не парадный, тонконогий, гарцующий, а настоящий, мощный, с натруженными, тяжёлыми ногами… И думы у венценосного всадника и его коня тоже тяжёлые…

С судьбой памятник — поруганный и осквернённый дураками, свергнутый, репрессированный и по сей день сосланный.

И, главное, живой памятник. Ну хотя бы потому, что, в отличие, например, от Александра-недвижимости — он всё время движется. Сначала в сторону хозяйственного дворика корпуса Бенуа, подальше от глаз людских, а затем — в сумеречный дворик Мраморного дворца. Стоит за решёткой, думы всё те же, тяжёлые.

И народ не сдаётся, волнуется, хлопочет за царя — назад, мол, на площадь, на законное место, на круги своя!

То есть намечается траектория дальнейшего движения. А движение — это жизнь.

И каждый раз, проходя мимо площади Восстания, я ставлю памятник на место. Любуюсь на этот мираж. Чествую торжество справе