Дерево на камне

Памяти Салиха Гуртуева, который открыл мне Чегемское Ущелье

1 

Потряс теснину камнепад 
На третий год войны, 
И громче дальних канонад 
Гремели валуны. 

Они в беспамятном бреду 
Летели до земли 
И тем пророчили беду... 
А что ещё могли? 

Теснина будто бы тюрьма, 
Пожизненный арест. 
Окаменелые грома 
Разбросаны окрест, 

Но докатился до реки 
Один валун с высот, 
Всему, что было, вопреки 
Живучий камень тот, 

На камне дерево растёт — 
Не знают, почему? 
Ветвей диковинный разлёт 
Упёрся в полутьму. 

Переплетения корней 
И каменная твердь 
Сроднились так, что нет родней, 
Да и не будет впредь. 

2 

Тень стекала по ущелью, 
Я невесть куда забрёл. 
Надо мною, как над целью, 
Раскрывал себя орел. 

Птица, может быть, хотела, 
Чтобы горнее постиг
И от собственного тела
Отделился хоть на миг.

3 

Кучевые горы наугад 
Плыли над горами, 
И гремел в теснине водопад, 
Как орган во храме. 

Словно труб хоральные ряды — 
Желоба из камня. 
Музыку наклонную воды 
Зачерпну руками. 

Пусть её звучание во мне 
Станет звуком тоже, 
Чтобы он услышан был извне — 
Раньше или позже. 

Всадник


Белая речка.., Чёрная речка... 
Всадник над светлой, над тёмной водой — 
Пенится грива, звякнет уздечка. 
Конь то ли белый, то ли гнедой. 

Вот он растаял в горной долине,
Точно и сам долиною стал. 
Путь его долог, путь его длинен — 
Вслед за ним белотал, чернотал. 

Кто же проехал? Я не узнаю — 
Прахом столетняя пыль за конем. 
Только в пути, под русой Рязанью, 
Больно сожмётся сердце о нём. 

Память омыли горные речки 
Светлой и тёмной, разной водой. 
Белая роща с чернью насечки, 
Рябь набегает скорой бедой. 

Это деревья, словно бы кони, 
Вздыбленно замерли на лету. 
Им положу на шею ладони, 
Чувствуя под корой теплоту.

Хадж


Я хадж совершал в дагестанских горах,
Где Пушкина лик обращён к небесам.
Прости богохульство такое, Аллах!
Да разве поэтом ты не был и сам?

Медина и Мекка — святые места.
А здесь журавлиная музыка сфер
Во мне ль не опять воскрешает Христа?..
Была бы лишь вера — любая из вер!

И я мусульманином стану, клянусь,
Пленённый очами горянки одной,
Пускай только слово начальное — "Русь" —
Курлыканье птиц разнесёт надо мной.

Упала, разбилась звезда на плато,
Коснулся бумаги таинственный свет...
Прости же поэта, Всевышний, за то,
Что прочей бумаги не знает поэт.

Я грезил вершиной гунибской скалы,
Но твой муэдзин разбудил на заре.
И еду на север от Махачкалы —
Стихами обёрнут лаваш в сумаре.

Я хлеб разделю. А стихи? Что стихи!
Слагает их Каспий талантливей всех:
Омоет волна, и простятся грехи,
Но всё же один не отмолится грех.

Кому рассказать — не поверит никто,
А верят строке, где и правды-то нет.
Темнеет в окне моя ночь, как плато —
Так рви же бумагу на клочья, поэт!

Железная сцепка летит напролом,
Бросаюсь к проёму и ветру кричу:
Нет лучше стихов, чем намаз и псалом!
И бьёт меня ветер, как друг, по плечу.