Замок броуди

Памяти друга

В этом году не стало моего вечно молодого Заура. Стоит ли рассказывать, как мы стали друзьями? Мне кажется, вам это будет неинтересно. Но Заур стал для моих детей авторитетом на все времена: «Дядя Заур рассказывал такую невероятную историю… А это правда?!». «До сих пор не могу с уверенностью сказать, что всё, о чём писал Заур, он не придумал за своим писательским столом. Слишком невероятны его «правдивые» истории!

Зачем он подался в Москву? Всё мечтал о свободе творчества. Ему хотелось вести жизнь настоящего писателя: писать, издаваться и жить на большие гонорары. Он так убедительно говорил об этом, что я не мог в него не верить. Легендарная личность… Ты в моей памяти, Заур, и твой замок Броуди — тоже.

Марат Гаджиев

Вспоминать своё далёкое прошлое, а тем более детство, всегда нелегко. И на это есть масса причин. Но коль уж начал, то воспоминания проносятся в твоём мозгу со скоростью света, как многосерийный ретрофильм. В большинстве своём это потому, что нет ничего прекраснее и добрее, чем воспоминания о детстве, вытканные из небольших кусочков той нежной, беззаботной поры, где родные и близкие нам люди предстают, как и раньше, живыми и весёлыми, добрыми и благородными, любящими и любимыми, хотя их, к сожалению, уже нет на этом свете.

Как многообразен и красочен этот мир! Какие разные и неординарные мы порой бываем! Накануне выхода первого номера газеты «Горцы» я предложил Марату свою посильную помощь, но коллега деликатно отказался. Дело в том, что он не хотел видеть в издании о культуре криминальную составляющую. Марат имел в виду информационные сообщения, из-за которых, к сожалению, Дагестан уже стали сравнивать чуть ли не с Чикаго времён сухого закона.

И тогда моё второе Я, которое, как принято считать, у каждого из нас сидит глубоко внутри, взбунтовалось. «А почему ты думаешь, что, кроме темы о криминале, я ничего иного не смогу написать?» — сказал я другу тоном оскорблённого пиита. И пока я, улыбаясь, как всегда не спеша, произносил это предложение, в памяти моей тут же всплыл тот далёкий и прекрасный отрезок времени. Поневоле я вспомнил случай, который впоследствии оставил не просто глубокий след в моей жизни, но и незаживающую кровоточащую рану. О начале этой истории длиною в жизнь я и хочу поведать читателю.

Сказать, что я любил свою бабушку, значит ничего не сказать. Я её просто боготворил. Это и немудрено, ведь почти всё время я проводил именно с ней. Мама была врачом, и исходя из семейного положения ей приходилось работать на двух ставках. Так что я её почти не видел.

Хоть я и родился в полуподвальном помещении и не мог по желанию полакомиться шоколадной конфетой или пирожным, тем не менее, если исходить из сегодняшних критериев, воспитание получил превосходное. В первом классе я уже бегло говорил по-французски, неплохо знал этикет, мог свободно вести себя за столом, где на одну персону приходилось восемь предметов, и общаться, не прибегая к традиционным «бывает же», «вот», «как бы» и тому подобным словесным оборотам. И пришёл я к таким результатам исключительно благодаря стараниям моей любимой бабушки.

Будучи дворянкой по происхождению, она желала видеть во мне отпрыска аристократического рода, к которому принадлежала сама. Причём с обеих сторон. Прадед мой был французским графом, а прабабушка — русской дворянкой. Зная, что я мечтаю, как и мать, быть врачом, а точнее хирургом, она любила повторять: «Придёт такое время, когда тебя будут принимать в лучших домах Европы, пусть же они видят в тебе не только светило медицины».

Уроки моей несравненной бабули не ограничивались только домашним обучением. Сначала я познавал азы жизни кукольных персонажей, а чуть позже — благодаря артистам драматического театра. И хотя туфли и брюки мать одалживала на вечер у своих более состоятельных подруг, чьи сыновья были одного или почти одного со мной возраста, я никогда не роптал, прекрасно понимая рамки жизненной ситуации.

В то время (а речь идёт о конце 50-х годов прошлого столетия) свой культурный досуг в тёплое время года махачкалинцы проводили в основном на улице Буйнакского. Это был своего рода Бродвей, на котором располагались кинотеатр «Темп» (ныне «Дружба»), театр кукол, Союз писателей ДАССР и Русский драматический театр (на этом месте сегодня Республиканский кумыкский театр). На этой же улице по вечерам открывал свои двери шикарный большой зал ресторана гостиницы «Дагестан», а чуть дальше была единственная в городе бильярдная, где в одном из трёх арендуемых залов собиралось общество писателей и журналистов.

Но всё же главным культурным учреждением в городе был Русский драматический театр им. М. Горького. Сегодня трудно себе это представить, но в те далёкие времена в «грязной и пыльной» Махачкале в русский драматический театр на вечернюю постановку билетов было не достать. И так весь сезон! Что касалось дневных спектаклей для детей, то и на них всегда был аншлаг. Я уже не говорю о всевозможных детских и школьных утренниках, новогодней ёлке и прочих культурных развлечениях для детей.

В тот раз давали «Замок Броуди» (первый роман шотландского писателя Арчибалда Кронина. – Ред.). Это была премьера какой-то приезжей труппы, билеты на которую мать достала на работе. Был конец мая, а значит, приближался день моего рождения. Но, тем не менее, с моря всё ещё веяло вечерней прохладой, и в одной рубашке стоять на улице было холодновато. Поэтому, как только мы с бабушкой спустились с ул. Дахадаева вниз, на Буйнакского, то почти сразу же зашли в театр и уже из окон вестибюля стали наблюдать за тем, что творилось снаружи.

Тот вечер врезался мне в память по двум причинам. Накануне мать купила мне новые брюки. Это были первые взрослые брюки в моей жизни. Строгая, обязательная школьная форма, которая была похожа на ту, которую носили гимназисты дореволюционных времён, была не в счёт.

Что касается второй причины, то она была куда более романтичной. В этот вечер в театр должна была пожаловать старинная бабушкина подруга, тётя Иза (так сокращённо называли тех, кто носил имя Изабелла), знакомая ей ещё по Санкт-Петербургу, где они вместе учились в Смольном институте благородных девиц. Но не одна, а с внучкой Виолеттой, которую я видел всего один раз в жизни, но уже успел по уши влюбиться.

В вестибюле было просторней, чем обычно, потому что не работал гардероб. Поэтому в этот момент было куда комфортней наблюдать за тем, что делается на улице, нежели в холодное время года. Наконец я увидел долгожданные знакомые кудряшки и белое платьице в чёрный горошек. Но и без них узнать её было несложно. Дело в том, что на вечерние спектакли родители очень редко приходили со своими детьми, это и понятно. Но бабушки с дедушками тем и отличаются, что всё делают иначе, чем их отпрыски.

Тот самый миг встречи почему-то не остался в моей памяти. Запомнилось лишь то, что при встрече я засмущался сильнее, чем Виолетта, и стал нести что-то невпопад. Да, видно, до такой степени, что она, не выдержав, звонко, по-детски рассмеялась мне прямо в лицо. Но потом, после перекрёстного взгляда с бабушкой, сумела взять себя в руки и, когда мы уже вошли в фойе, извинилась, опустив голову, и замолчала.

Дух театра, его неповторимый колорит и даже своеобразный запах зрительного зала в той мере, в какой я чувствовал в те детские годы, описать не могу. Пробовал, но так, как именно мне хотелось бы, не получается. А вот то, что относилось к некоторым составляющим интерьера, попробую.

В зрительном зале этого храма культуры, в коридорах, в вестибюле и даже в буфете на полу лежали широкие дорожки с ярким кавказским орнаментом. Фойе театра почти полностью было застлано огромным красивым ковром, сотканным табасаранскими ковровщицами. Он простирался от одного до другого зеркала. Я больше никогда и ни в одном из театров, которых посетил великое множество, и не только в СССР, не видел подобной величины зеркал и их расположение относительно друг друга. Они были квадратной формы, почти от пола до потолка, но расположились не прямо напротив друг друга, а каждое из них было сдвинуто чуть вправо. На потолке красовались три роскошных хрустальных люстры, две из которых висели рядом с зеркалами, а третья — в центре фойе. Панорама из трёх огромных окон, откуда огни гостиницы «Дагестан» напоминали что-то новогоднее, праздничное, создавала неповторимую, сказочную атмосферу. Удобные и красивые диванчики, которые стояли подле каждого из зеркал и не менее удобные стулья, расставленные между окон, дополняли интерьер, приближая его вид к дворцовому залу.

Мы с Виолеттой расположились на одном из двух тонконогих диванчиков сразу у входа в фойе. Я по-прежнему молчал, глядя себе под ноги, на проходящих зрителей и, наконец, осмелился поднять глаза и посмотреть на наши отражения, которые были в зеркале напротив. Хотел что-то сказать, но меня опередила Виолетта. Как бы невзначай она стала говорить что-то о футболе. Видно, теперь настала её очередь нести околесицу, потому что я тут же забыл о робости и стал с ней спорить. Я тогда ходил в детскую секцию футбола, которая находилась при стадионе «Динамо». Как я узнал позже, Виолетта узнала об этом от своей бабушки и решила таким образом вывести меня из состояния ступора. Время для нас летело незаметно. По-моему, кроме своих голосов да первого звонка мы не слышали больше ничего вокруг. Когда же прозвенел второй звонок, мы засуетились было, собравшись идти за своими бабулями, но музыка, которая начала литься из репродуктора, заставила нас, как по команде, вернуться на свои места. Нас приковал к ним вальс Штрауса «Сказки Венского леса».

Не помню, сколько времени длилась эта божественная музыка, но хорошо помню её милое личико, а главное — цвет глаз. Они были словно два василька. В первый раз в жизни мне довелось утонуть в чьих-то глазах. Впрочем, в этот момент я не был единственным «утопленником». Даже наши бабушки замерли от нахлынувших эмоций: так не по-детски романтична была эта сцена.

Во время представления мы сидели рядом, и я почти всё время не выпускал из своих рук ладонь этой очаровательной девочки. И временами затылком чувствовал не только взгляды двух бабушек, но и улыбку на их добрых и таких родных лицах.