Вадим Месяц: «Либо пан, либо пропал»

Известный поэт, руководитель издательского проекта «Русский Гулливер», прозаик, много лет проживший в США, осенью стал участником книжного фестиваля «Тарки-Тау» в Махачкале — вместе с известными поэтами и писателями Евгенией Некрасовой, Еленой Усачевой, Данилом Файзовым, Юрием Цветковым, Александром Курбатовым.

— Есть такая поговорка: незаменимых нет. Я с ней не согласен. А ты? Не стало, скажем, Андрея Таврова, не последнего человека в издательстве «Русский Гулливер». Что поменялось?

— С уходом каждого человека что-то меняется и с приходом каждого человека что-то меняется. Суть в том, что если я уйду, то «Русского Гулливера» не будет. Сейчас наше издательство существует в другом качестве — в составе меня, нашего художника-оформителя Ирины Усачёвой и Юрия Крылова, издателя со стажем, моего близкого друга. В типографию вместе ездим, обсуждаем планы на будущее. Они, слава Богу, есть.

Андрей ушел — и я сейчас издаю его собрание сочинений. Составил их сам Тавров, кстати. Три больших тома уже вышли. Последний, пятый том — «Воспоминания», сделал Саша Давыдов. В конце сентября я был в Санкт-Петербурге, где мы со Славой Гайворонским — музыкантом-трубачом, другом Андрея, его земляком по Сочи, — сделали в Фонтанном Доме вечер памяти Андрея, где представили первые три книжки его стихов. На следующий день в арт-центре «Борей» провели вечер памяти Андрея Полонского, который тоже был автором «Русского Гулливера».

Вот ты спросил, что меняется после смерти близкого человека. Собеседник теряется, уходит человек, с которым строилась общая философия. Человек уходит, но это не мешает внутреннему диалогу. Его, конечно, нет, это воображение, но ты делаешь многие вещи, чтобы человек «за кадром» улыбнулся.

Мне в прошлом году исполнилось 60 лет. Время подводить промежуточные итоги. Я издал в Екатеринбурге сборник «Поклонение невесомости. Избранные стихотворения», а в столичном издательстве «Зебра Е» — «Три американских романа». Заканчиваю работу над книгой «Хроники Русского Гулливера: поэзия или смерть». Это, по существу, очень большая подборка фотографий, пускай не самого высокого качества, их там больше тысячи штук. Манифесты, акции, провокации. Можно полистать и узнать про разные наши выходки: перетаскивание священных камней и метеоритов, переливание воды из водоема в водоем, возложение Ельцина в мавзолей, призывание царей на родине Александра Македонского в греческих Салониках… Сейчас поражаюсь: мог же за месяц посетить три страны, устроить ряд перформансов. Началось всё с того, что мы с Лёшей Остудиным в Гималаях перетащили камни с горы Моисея к монастырю Намо Будда, где царевич кормил своим телом тигрицу… Я уверен, что от наших действий что-то менялось в тонких и прочих мирах. Причем в книге я почти не говорю про издательскую деятельность. Достаточно привести список изданных книг на последних страницах. Писать стихи и печатать книжки любой дурак может. Вы сделайте что-нибудь то, что никто не делал до вас…

— Вадим, какая книжка «Русского Гулливера» тебя как читателя взволновала больше всего?

— Я могу тебе сказать, какие книжки лучше всего продавались. (Улыбается). Сейчас хорошо продается книжка Дениса Новикова «Шелковый разрез», мы её сделали с Костей Кравцовым. Большой интерес и к переизданию книги «Флаги» Бориса Поплавского, которую мы делали с Мишей Бордуновским. Одна из самых крутых встреч в «Русском Гулливере» у меня состоялась с Екатериной Перченковой. Мы с ней по Интернету познакомились — во времена ЖЖ. Я увидел отличные стихи, на отлёт головы — и написал автору. И потом дрын-дрын, подружились — лет на десять, не меньше. Её стихи вошли в нашу антологию «Шесть русских поэтов». Вообще, идея этой антологии у меня возникла в Нью-Йорке давным-давно, лет 30 назад. Мы с поэтом Володей Гандельсманом как-то вечером идем по улице, а там выбрасывают макулатуру. И пачка книг стояла, антология «Шесть американских поэтов» сверху в связке. Сильвия Плат, кстати, благодаря этому сборнику получила признание. В то время наши соратники по ЦЕХУ, наоборот, делали книги, где собраны 600 поэтов, понимаешь — тогда была важна именно армия поэтов. А мне казалось, что наши вожди, говоря «лучше меньше, да лучше», были правы. (Улыбается). Я долго думал, кого включить в нашу антологию, в башке сканировались разные имена.

И когда я понял, что всё равно должен выбрать шестерых, то включил туда тех людей, которые непосредственно работали с «Русским Гулливером», которые были моими друзьями и с которыми я, в общем-то, подружился, потому что мне их стихи и проза нравились. Это Лера Манович и Лёша Остудин, Андрей Тавров и Катя Перченкова. Еще включил себя и Дашу Христовскую из Ярославля. С Дашей мы странно познакомились. Она мне написала: нужен иллюстратор? Я ответил: нет, мне нужна верстала. Ну, и пошло-поехало… Интересное дело: антологию я практически никак не пропагандировал, не презентовал, но сейчас сделал второй тираж. Любопытная книжка. Найдет себе место среди других книг.

— Биография у тебя удивительная, круг общения — на зависть многим. А какое знакомство стало самым значимым?

— Я думаю, это знакомство с моими повзрослевшими детьми… Я вот свои песни не мог записать толком всю жизнь. К примеру, песню «Цыгане увели моих коней», сочиненную 40 лет назад, я ни разу толком не записал. А мой сын Артём сейчас занимается звукозаписью, сам сочиняет музыку, играет и так далее. Я говорю: «Артёмчик, вот уж специально надо было тебя родить, воспитать, научить, чтобы теперь мы сделали студию звукозаписи у меня дома и стали наконец с тобой и с гитаристом Лёшей Давлетшиным всё это дело записывать!». Смешно, конечно, но так и есть.

Ну, а так-то, видимо, я должен говорить, что самое важное знакомство было с Иосифом Бродским. Но это же очевидный ответ. Конечно, оно повлияло на мою жизнь — и довольно сильно. Но это было так давно… Довольно смешную книжку про НЕГО написал — «Дядя Джо. Роман с Бродским».

В ближайших планах — засесть за второй том рассказов «Стриптиз на 115-й дороге». Вторая часть — «Стриптиз на Дивайн-стрит». Думаю, составлю и допишу за месяц, главное сесть спокойненько, без алкоголя, без лишних поездок. Рассказов накопилось много — с 2016 года, они смешные. Мне нравится писать байки такого рода. Порой там и придумывать особо ничего не надо, жизнь сама выстраивает эти композиции.

— Погоди, ты что, совсем ничего не додумываешь в своем автофикшене?

— Ну нет, без выдумки писать нельзя. Недавно подруге рассказывал про День Мартина Лютера Кинга. Я сидел в Южной Каролине на железной дороге с одним негром и пил бурбон «Кентукки», киндербальзам. А там страшные места, кошки привязаны к рельсам, стволы пальм (пальметто, из них южане строили свои крепости, потому что снаряд тех времен в этой древесине застревал) — то ли это культ Вуду, то ли хрен знает что еще. Внизу парк, нормальное место, люди ходят. А я на рельсах нашел интересного собеседника. Слава богу, его дружки не обули меня на деньги. И вот этот негр вдруг говорит: а ведь мой дедушка был рабом. Я ответил, что мой дедушка был рабом Сталина. А негр в ответ: деньги давай. Я купил себе и его друзьям связку пива из шести банок «Буш» — это пиво там самое дешевое. Говорю: нет денег, я только приехал. Надо было откупиться, а то привяжут к рельсам, как кошку. И вот чем-то надо закончить рассказ. Надо написать, что, когда подходит поезд, мы спрыгиваем в последний момент с рельсов. И потом уже идём на негритянскую малину. Это вранье, тепловоза мы тогда не дождались…

— Осенью на фестивале в Махачкале был вечер фронтовой поэзии. Чьи стихи ты читал?

— Я просто выбрал стихи, которые мне нравятся. Интуитивно. Эстетически близкие, если хочешь. Начал свое выступление с того, что прочитал Лермонтова «В полдневный жар в долине Дагестана». Малоизвестные стихи Расула Гамзатова. Выбрал стихотворение Бориса Слуцкого философского плана, Константина Симонова, а также два стихотворения Высоцкого про штрафные батальоны. Завершил чтение стихотворением Бродского «На смерть Жукова».

Моё поколение в советское время было воспитано в таком снобистском духе, что советскую поэзию не принимало, предпочитая Мандельштама, Пастернака, Георгия Иванова, Ходасевича. Такая мода, что ли, была. И большой пласт советских стихов прошел мимо — Смеляков, Тихонов, Багрицкий, Светлов… Сейчас я присматриваюсь к феномену советской поэзии. Тем более, что Багрицкого с детства люблю. Думал прочесть в Махачкале стихотворение Саши Ерёменко «Репортаж из Гуниба», но понял, что оно прозвучит провокационно, антирусски даже. Саша ведь был такой «антиимперец», против царей и царизма. Когда мы с ним на эту тему спорили, я говорил: почему ты решил, что империя — это обязательно рабы в кандалах? Империя — это универсальность. Это когда «мы строили, строили и, наконец, построили», когда множество людей разных национальностей общими усилиями воздвигают Днепрогэс и запускают корабль в космос. То есть империя предполагает масштабные, гулливеровские, если хочешь, проекты.

Был такой случай. В 2008 году я сочинил песню про хана Кучума, правителя Сибири, которого победил Ермак. Дописывали её с Ерёменко в поезде. Такой романтический антиглобализм. В Казани потом спел её на публике, через несколько лет — таксисту, и, ты знаешь, он не взял с меня денег! Надо было написать для Дагестана песню про имама Шамиля. Так что от поэзии бывает прок. (Улыбается).

— Прошу, ответить на философский вопрос. Что интерпретирует поэт — хаос вокруг себя или хаос внутри себя?

— Ты считаешь, что внутри поэта существует хаос?

— Конечно. Когда душа не на месте, кажется, что всё не то. И мечешься, болеешь…

— Я, конечно, не психиатр, но у меня очень странно это всё происходит. Первые нормальные стихи я написал лет в 15–16. Потом стал писать прозу, музицировать. Много лет продолжаю эти несколько линий — и они во мне не пересекаются никогда и не вызывают хаоса. Хаос вокруг — это, конечно, серьёзно. Начиная с каких-то метафизических вещей и кончая конкретными политическими пошлостями. На это нельзя не обращать внимания. И я реагирую — но не прямолинейно, я просто не умею реагировать прямолинейно. Но это уже чисто вопрос темперамента.

— Ну так что, насколько увлекательное занятие интерпретировать хаос чужой, рукодельный?

— Чаще всего я наблюдатель. В Махачкале по гостинице походил — с котом познакомился, его Тони зовут. Во дворе гостиницы я еще ежика видел, он сейчас подслушивает наш разговор…

Сочинительство текстов для меня — образ жизни. Мне очень нравится писать стихи, песни, прозу. Пишу много — как из пулемета. Но потом многое отсеиваю. В самолетах часто пишу, там же делать особо нечего. Вот и долблю по клавиатуре. (Улыбается). С чего начинается стихотворение? Иногда просто ловишь какую-то строчку, ловишь какое-то настроение — и начинаешь творить, накручивать. Главное, не знать, к чему придёшь. «Поэта далеко заводит речь». Я в Махачкале написал несколько текстов — пусть отлежатся.

— А когда строчка приходит, как ты определяешь её место в будущем стихотворении? Она всегда первая или всегда там кульминационная? Или финальная?

— Стихосложение — это искусство перестановок. Для меня всегда важна последняя строчка, естественно. Последняя и первая. А все остальное внутри — мясо текста. Я уверен, что у каждого стихотворения должен быть объем. Хотя бы интонационный: вдохнул, выдохнул. Но я люблю большие проекты — жизнь сразу же обретает смысл. «Норумбега. Мифы о Хельвиге», «500 сонетов к Леруа Мерлен», стилизации под мировой фольклор.

Возвращаешься домой, а там тебя недописанный роман ждет. Садишься — и всё, погнали дальше! С рассказами легче, потому что короткая проза пишется за вечер. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

А стихи… Способ говорения. В своей первой книжке «Календарь вспоминальщика» («Советский писатель», 1992) у меня был кусок — «Дельта». Я там, знаешь, странно очень нарифмовал. Первая строчка могла рифмоваться с десятой, а вторая с четвёртой. В общем, получились какие-то такие герметические штуки, но интонационно они были оправданы. И мне это нравилось. И, собственно, это понравилось господину Бродскому тоже. Формотворчество, игра. Но иногда получается вполне пронзительно. Так почему бы не подурить? Я бы вернулся к этому промыслу. Вроде чисто формальная работа, но ни у кого другого такого не видел.

В последнее время я очень много разговариваю по телефону с Иваном Ждановым. И ты знаешь, мы вроде бы с ним говорим про жизнь и совершенно не про поэзию. Но выясняется, что мы говорим именно про поэзию. Смеемся в основном. Хохочемся. Я ему рассказываю, кто как напился, кто чего натворил. Говорю: представляешь, один мой приятель решил вместо туалета в шкаф сходить, но я его поймал вовремя. «А за какое место?» — спрашивает Жданов. Отвечаю: «Не волнуйся, Иван Федорович, за правильное место!» (Улыбается). Вчера вспомнили друзей-поэтов, которые выбросились из окна. Он говорит: от страха высоты. Я говорю: от радости полета. Согласились, что ребята поторопились. Я говорю, что не боюсь высоты. Я боюсь глубины. Не Ихтиандр, на шести метрах начинает стучать в уши так, что хочется обратно к Гуттиэре. Это — о поэзии, всё о поэзии.

— Нет желания в Крым съездить? В гости к Жданову, или просто на море отдохнуть? Там очень красиво…

— Давно не был, надо поехать. У меня была идея на машине туда рвануть, но, говорят, жуткие пробки перед Крымским мостом.

На Черном море хорошо, конечно. У меня друг в Сочи живет, Володя Графский, прозаик. Мы с ним познакомились в Америке, в Пенсильвании, жили неподалеку, вместе рыбачили. Оказалось, он работал вместе с моим дедом Валентином Карповичем Месяцем, который был министром сельского хозяйства СССР, предводителем Московской области — важная персона. Мы-то так — физики. И отец, и я отчасти, и сын Артемий. Мой друг — бывший юрист, из России бежал в 90-е, когда пристрелили его компаньона. В Штатах выучился на строителя, реставратора, краснодеревщика, мебель старую хорошо приводит в порядок. В Пенсильвании восстановил в одиночку трехэтажный дом. Он много чего сделал своими руками. И вот вернулся в Россию, живет в поселке Верхнеякорная Щель. Я к нему часто приезжаю, и в его доме около армянского кладбища мы вспоминаем прошлое, поём песни молодости, пишется там хорошо. Я «Поэзию или смерть» составил у него дома. Для меня Чёрное море последнее время это — Владимир Степанович. В Нью-Йорке среди беглых бандитов имел необоснованную кличку — Прокурор. Мы чуть не подрались в день знакомства, но так дружба и начинается.

— Бывало, что ты ощущал ничтожность слов?

— Ну, конечно. Я поэтому, собственно, и придумал всю эту поэзию действия, акционизм. Бродский не рвался ни в глашатаи, ни в главари, но оказался одним из последних в этом жанре. «Стихи — орудие речи», — написал он в предисловии к стихам Дениса Новикова. У меня такое же ощущение. Я потерял гонор и амбиции. Видимо, это плохо для поэта, хотя… Не знаю, в стихах ты ведь сам себя побеждаешь. Поэтому, что и кому доказывать?

— Тогда такой вопрос насчет самого себя. Ты когда-либо пытался обогнать самого себя? Не в творчестве, а в жизни?

— Я всегда хотел жить долго. Экономил творчество, если хочешь. Есть такое понятие, когда рассчитываешь свои силы. Одновременно делал разные жуткие вещи: прыгал с поезда, ввязывался в драки — это всё в рассказах описано. Не то, чтобы смерти искал или проверял себя, а просто из меня лезло какое-то идиотское сибирское удальство. Обогнать себя — это невозможно, по-моему. Есть вещи, которые ты должен сделать. Неважно как: торопливо или постепенно.

— А превзойти?

— Конечно же, любое творчество — это преодоление себя. Это вообще «преодоление человека», как говорил Заратустра. Мне хочется самого себя переплюнуть, это точно. И я думаю, что ещё будет повод сказать: ай да Месяц, ай да сукин сын!

— Болезнь — возможность для перезагрузки? Или она даётся в наказание?

— Болезнь надо просто лечить. У меня вот плечо уже три года болит, после того, как на велосипеде перевернулся. Порваны связки. Чтобы обняться, руку надо поднять и специально на чужое плечо положить. Плавать совсем не могу. В сглаз и наговор не верю. Я с женой развелся лет 10 назад. В последние годы с ней, когда уже было ясно, что наша жизнь — враньё, у меня был ХОБЛ, хроническая обструктивная болезнь лёгких — типа неизлечимая болезнь, кашель и больница весной и осенью. Когда с ней развёлся, диагноз сняли. Получается, дело в психосоматике. Нервы. Проблемы дыхалки связаны с отношениями с женщинами — мне Тавров такое говорил. Я смеялся, но теперь почти поверил. Были и другие примеры. Сейчас дышу ровно.

— Иногда, бывает, лежишь с приступом артрита и не можешь никуда идти, поэтому либо читаешь что-то непрочитанное, либо пишешь ещё ненаписанное…

— Про артрит. Я себе блокаду ставил в коленку, пятку. Друзьям это тоже помогало, хотя мы не в большом спорте. С плечом не получилось. Тут чистая физика: то, что порвано, надо сшить.

У меня жуткая бессонница, то есть я могу не спать три-четыре ночи подряд. Штопор жуткий. В Пенсильвании, на озере, in the middle of the knowhere, помню, так вот накрыло, а я за рулем, и просто не знаешь, как ехать в Нью-Йорк. Там вроде как выступление. Снотворного ни черта нету, потому что это всё там по рецептам. И вдруг на секунду отключаешься, и тебе снится, что в лобовое стекло гальку с гудроном бросили, в ужасе просыпаешься — а прошла никакая не секунда, а целых 10 минут. На четвертый день я порылся в рюкзаке и нашел какие-то таблетки. Посоветовался с другом-врачом по телефону. Он говорит, это то, что тебе надо. И я уснул. Убеждение — великая вещь.

— А сюжеты стихов или рассказов снятся?

— Почти каждое утро просыпаюсь такой довольный, как будто я всё, увиденное во сне, написал на самом деле. И сегодня то же самое было. Во сне всё хорошо помнишь, а проснёшься — и моментально всё забывается. Однажды написал стихотворение — про дом мой какой-то, американский, которого у меня никогда не было. Там живут какие-то бабы, мне незнакомые, какие-то дети. Я говорю: что вы тут делаете, в моём доме? А мне говорят: да ладно, всё ок, мы сейчас тебе тут постель постелем… И я видел, как они застилают какой-то гребаный альков в итальянском стиле. Я написал стихи про дом, где живут все мои любимые женщины, но это было движением мозга. Во сне было интересней и сложнее.

— Как говорил Фрейд в старом анекдоте, иногда бывают просто сны. А приведи пример на тему «Всё происходит не просто так!»

— Скажу про Полонского. Стоим мы в Саратове на берегу Волги, дело на фестивале поэзии «Центр весны». И он вдруг говорит: «Слушай, Месяц, а ведь я тебя в Новосибирске видел, когда нам было по 15 лет! Ты был в кабаке в компании двух лохматых парней, и вы заказывали у лабухов песню группы “Led Zeppelin” “Whole Lotta Love”». Я просто обомлел. Никто такого знать не мог. Мои лохматые парни давно погибли.

Ещё пример. Мы с женой разводились в Белоруссии и судились, с кем останутся дети. Ко мне в Москву приехал из Германии поэт Сергей Бирюков, сейчас он уже вернулся в Россию окончательно. И вот он говорит: давай сегодня устроим государственный день. И мы поехали в Пенсионный фонд, в какие-то другие конторы, на «Тульскую», где я наконец получил ИНН, потом решил на всякий случай заехать в Замоскворецкий суд. А мне там помощница судьи, Венера, заявляет: «Твое слушание через 15 минут, что ты тут шляешься?». А мне повестки не вручали, вообще не предупреждали. Я пришёл в зал суда, «ваша честь», говорю. Она просит наклониться, я не понимаю. И тогда она внятно говорит: я буду за вас. Представляешь? А Бирюков в машине сидит на мигалке. У меня нет причин не верить в Бога, слишком много таких неслучайных случайностей.

— Удивительные, конечно, ты истории рассказываешь. Скажи, а какой глагол тебе ближе, переломить или переломать?

— Переломать. Это же дурацкий детский глагол: взять и всё переломать. Переломить, преломить — это слишком высокий стиль. Он нами движет. Но я про звучание слова. Никогда не ломал ничего. Глагол нравится. Мой сын, когда был маленьким, не понимал, для чего готовые игрушки. Потому что ему нужно было всё собирать: конструктор, машинки, модели самолетов и кораблей. На физфаке МГУ учится. А дочка — на биологическом, тоже в МГУ.

— А дети что-то пишут — стихи, рассказы? Берут пример с отца?

— Сын музыку пишет, я уже говорил. Дочка, знаю, что-то сочиняет, дай Бог ей удачи. Мне ничего не показывает. Стесняется, а может, ещё не время. Как биолог она часто ездит в экспедиции, на Север в том числе. На Белое море, которое для меня главное море в мире. Изучает беспозвоночных — это все от инфузорий до крабов. Масштабный человек. Стала костровой гитаристкой. Попросила недавно слова моих песен… Ещё у меня есть дочь Дарья, она — северный будда Хельвиг. Родилась — улыбнулась. В ней не только артистизм, в ней память предков. Погнали, говорит, папаша, в Сибирь, на кладбища. Хорошая девочка.

— Про стихи еще такой вопрос. Поэзия — это искусство отсутствия или искусство присутствия?

— Если ты о самовыражении, то это искусство отсутствия автора, превращение его в посредника между речью, которая растворена в воздухе, и тем, что у тебя на рабочем столе. Но в идеале, если хочешь достигнуть гармонии, ты должен одновременно и отсутствовать, и присутствовать. Или делать это попеременно. Я завидую самодурам, которые писали типа «Отобью телеграмму, обкусав заусеницы. Владимир Владимирович, разрешите представиться. Вознесенский». Пример настойчивого присутствия. «Эту околесицу накуролесил Месяц, сидя на лестнице в поднебесье». Мне было 16 лет, когда я это ляпнул. Я не стал пользоваться столь очевидным приёмом, хотя бы из-за запоминающейся фамилии.

— А при каком событии ты бы хотел присутствовать?

— Было бы интересно наблюдать разрушение Трои, потому что я не верю, что её разрушили данайцы со своим деревянным конем, и считаю, что это всё вымысел господина Гомера и фальсификация истории господином Шлиманом. Дион Златоуст так говорил, бродя по дворам. Академик Гаспаров с уважением передал этот сюжет в «Занимательной Греции». Миф, что типа Европа лучше Азии. Вот наша современная цивилизация прогрессивная, а остальные — варвары и рабы. Современные раскопки показывают, что Троя была разрушена гораздо позже, чем об этом написал Гомер. Вообще, я еще в детстве хотел попасть куда-нибудь в прошлое: к индейцам, инопланетянам. Я верю в снежного человека и плезиозавров, которые сохранились в толще океанских вод. Мне нравится быть «здесь и сейчас», но битва на Куликовом поле или Грюнвальдская битва — хочется узнать правду о них.

— Импульс, длящийся сутки — это про любовь или про поэзию?

— Я иногда дописываю стихи, которые начал сочинять в школьном возрасте. Господень день — отличное измерение времени. Отец занимался эмиссионной электроникой при высоких напряжениях, где очень большая энергия достигается за наносекунды. Десять в минус девятой. Совсем другая шкала измерений. 0.000000001 человеческой секунды. Ни любовь, ни поэзия не могут длиться так долго или так коротко. За сутки можно объявить войну или капитулировать. Любовь и поэзия — длинные практики, на измор. Долгий импульс — это уже волна. И ты всё время живешь по синусоиде: то взлет, то падение. Ровной жизни поэту достичь невозможно — постоянно либо пан, либо пропал. А когда падаешь, главное — не шлепнуться слишком сильно.

— Закатное солнце — затем, чтоб всмотреться в себя. Согласен?

— Я солнце, что ли? Я — месяц, Месяц. Никогда не видел своего отражения в небе, не искал его. «Лейтенантом неба», в отличие от предшественников, не служил. Закат — типа красиво. Точно знаешь, где находится запад. У меня есть давняя мечта встретить солнце с варганом. Бьешь по язычку, и светило поднимается. Так и не дожил до этого совершенства. Провожать его — не хватает романтического порыва.

Недавно ночью сел, достал зажигалку воскурить индейские травы (у меня много предметов из резервации Пуспотук, рядом с которой жил лет шесть). Рассвета не дождался, занялся чем-то другим. Я созерцателен где-то внутри, но в быту суетливый экстраверт.

— Чем прирастает осень?

— (После паузы). Осень для меня — время менять одежду. Когда начинается межсезонье, никогда не знаешь, что на себя надеть. Реальная проблема. У меня были совершенно офигенные осени, когда я много писал. Женщины появлялись, но я прогонял их. Красиво: желтое всё, красное, падает под ноги. Осенью тебе передается ощущение медленного увядания и гибели природы, это восхитительно, но я настроен на какие-то другие ритмы. Я недавно размышлял: если бы у Станислава Лема на Солярисе менялись времена года, то наши астронавты были бы спокойнее. Если бы планета-мозг не посылала бы им бывших жен и прочих химер, а просто бы передавала циклы родной Земли. Без личностей, деталей, катастроф. Я пересмотрел фильм Тарковского и согласился с «земными» вставками: пикники, Брейгель, музыка. Раньше считал это неоправданным коллажем. «Ночь на Земле», «Осень на Земле». Хотя в Австралии мои друзья видят это по-другому.

— На фестивале «Тарки-Тау-2025» ты читал и свои стихи. Одна строчка сразу врезалась в память: «Кто-то выхолил коня на войну». А кто бы это мог быть сегодня?

— Вообще, это мое давнишнее стихотворение. (Улыбается). Я ночью его написал, в штате Южная Каролина. На следующее утро мы поехали в Джорджию забирать сына Вахтанга — Ираклия. На обратном пути клевали носом, засыпали, попали в аварию. Машина моего грузинского товарища перевернулась, встала на крышу, но в ней никто особо не пострадал. Во второй машине ехали мы с Танькой, неловко затормозили, легли на бок, потом вернулись на колеса. Так что у меня это стихотворение связано именно с этой историей, с этой аварией. Про глагол «выхолил» не уверен, что это неологизм. Вполне возможно, я его высмотрел в словаре Даля. (Улыбается). Это наша родная речь. Говорим то, что считаем нужным. А что касается сегодняшнего дня, никто коней не холил, сабель брусками и оселками не точил. Запрягали, как всегда, медленно. Мы с донской казачкой почтенного возраста познакомились на фестивале — люди понимают, кто как поёт. Жалко, не успел взять телефона.

— Будем завершать ночной фестивальный разговор. Возможно, ты не раз отвечал на этот вопрос, но мне интересно: какой у Вадима Месяца самый любимый месяц года?

— Август. Звездопад. Метеорный поток, персеиды. Я это не потому, что у меня 8 августа день рождения. Август — это и исход лета, и имя римского императора.

В августе всегда куча всяких катастроф, кровопролитный месяц. Не хочу перечислять исторические даты, но это почему-то так. Свой день рождения (если в Москве) отмечаю на могиле Петра Яковлевича Чаадаева в Донском монастыре. Эта традиция появилась, когда мне исполнилось 18. Я познакомился с девушкой в магазине «Спорттовары». Встретил её после работы, пошли гулять, купили бутылку «Кагора» в лавке у крематория. Забрели на кладбище, нашли могилу Чаадаева, о котором, собственно, знали только то, что Пушкин посвятил ему стихи. (Улыбается). Что было дальше? Выпили мы с ней эту бутылку. Потом еще пару раз виделись. Знаю, что быстро вышла замуж, родила сына Максима. Я ей звонил из Америки… В этом году 8 августа в монастырь мы приехали с детьми. Хряпнули чачи, которая осталась после поездки в Абхазию. Как-то я выступал в клубе «Любителей живых историй» у Жени Сулеса и сказал, что ненавижу Новый год. Потому что действительно в эти праздники всегда происходит какая-то чрезмерная чушь. Я предложил Новый год отменить и всегда праздновать 2008-й год — Господень день не предполагает столь мелочного летоисчисления. 2008-й год и вечный август. И ничего другого.

— Знакомый тезис: остановись, мгновение, ты прекрасно! Повелевать временем — это круто, конечно. Новых свершений, Вадим!