Трёхсловье

* * *
Помню,
как пахла киноплёнка диафильма,
а на экране «Аленький цветочек»,
и папа жив и молод, и прощать легко…
Громко
болонка белая залает где-то —
во сне всё это, не иначе, помню,
как в заводском посёлке
                              бабушка пекла пирог.
Только
цветочек аленький завял, столетний,
болонка померла —
                     лет тридцать с лишним
тому назад, а вот посёлок жив, конечно,
стоит, пыхтит, на зависть тем,
                                            кто мёртв.

* * *
Крутится с песней по детской юла,
Пляшет юла.
Сына себе — молода и кругла —
Я родила.
Только заплачет мой славный кричун —
Юлку кручу.
Сын улыбается, нежен и юн.
Мир по плечу!
Ну а про то, что великая стынь
Застит пустырь,
Пусть до поры не узнает мой сын,
Мой богатырь.
Маленький дом наш — четыре угла,
Дни да дела,
Сын подрастает, тружусь, как пчела.
Пляшет юла.
Крутится ночи и дни напролет,
Пляшет, поет.
Сын мой растет, и тревога растет
Из года в год.
Как ни раскручивай, как ни крути,
Шар наш земной —
Сын мой, надежда моя во плоти
Передо мной.
Будни — тщета, суета, маета,
Продыху нет.
Певчей юлой озаряет мечта
Детский рассвет.
Как ни юли, так созвездья легли.
Мчится волчок.
Яркий маяк ты мой, чудо земли,
Мой светлячок.

* * *
Не кляни февраль, что сир и пег,
не кляни законы мирозданья.
Человеку нужен человек
в наказанье или в оправданье.
В одичалом городе пустом
ты бредёшь на свет иллюминаций,
думая о важном и простом:
как за славой сумрачной угнаться?
Безразличен к мерам и мирам
и не находя родного места,
ты бредёшь на лампочный вольфрам
в темноту усталого подъезда,
перепутав час, и день, и век
в этом суматошном мелкотемье.
Человека лечит человек,
а отнюдь не время и терпенье.
Жаль, что с человеками беда,
горемычная, со всеми нами.
Идеал — один и навсегда —
всё-то ищешь днями с фонарями.
Он исчез, безмолвный имярек,
тот, с кем ты мечтал быть счастлив вместе,
скучный идеальный человек,
вывернувший лампочку в подъезде.

Отцу
Всё-то ты приемлешь,
Русский человек.
Снег целует землю.
Белый, белый снег.
Почитай, всю зиму
Он идёт, идёт,
Неостановимый
Белоснежный лёт.
Вдоль домов высотных,
Вдоль озёр и рек.
Вот и ты — босоóта —
Божий человек
В тот ноябрьский вечер,
Белым снегом став,
С ним ушёл далече,
Смертью смерть поправ.
Ты теперь прохожий,
Ты теперь — снега.
У тебя под кожей
Колкая пурга.
Ну а если в зиму
Снега намело —
Это чтоб могли мы
Просто и светло
Вспоминать, приемля
Грусть земных сердец, —
Снег целует землю.
Снег... и мой отец.

Трёхсловье
Ни полслова тебе! —
за меня говорят молча камни,
теплоту наших рук
они хорошо сохранили
и теперь отдают
постепенно озябшему или
отдалённому миру.
Их память и щедрость близка мне.
Ни полслова тебе.
За меня всё расскажут озёра —
эти впадины глаз
отражают усталые утра,
половинки ракушек
выбрасывая с перламутром,
а над ними несётся
отчаянье чаячьим ором.
И раскрыла безлесая тундра
объятья трёхсловью,
но на крыльях полярной совы
оно испарилось.
Север бел. Север пел,
снег и ягель швыряя как милость!
Или просто привиделось мне
в беспросветном зимовье:
север белым медведем предстал,
обернулся в метели,
но искристая рыба безблёсного
редкого слова
в серебристой воде ускользнёт
от подлёдного лова
и непойманной канет,
уйдёт в глубину, где форели
затаились,
                            а я?
— Ничего не скажу тебе больше,
никогда не скажу,
даже если свечением
Кольским
все пророчества
      дышат,
реченья
      мерцают
и знания
      тают
вовек…

Фото сгенерированы на https://stablediffusionweb.com/ru