Сказка Пушкина

Девятого марта мать наконец не выдержала и спросила, причём сделала это со значением и вызовом:

— Ну сколько она ещё будет здесь стоять? До майских? Или до первого сентября? Мне просто интересно…

Косоглазый кот по имени Феогност, подобранный мной три года назад на автобусной остановке с перебитой лапой и конъюнктивитом, перевёл один из своих взглядов на меня, сохранив при этом полную и сосредоточенную неподвижность упитанного своего тела. Да, ему всегда не нравилось это разлапистое мохнатое дерево, которое почему-то раз в год устанавливали между батареей и телевизором, вешали на него круглые стеклянные предметы, а по ночам оно мигало разноцветными лампочками, которые в силу особенностей зрения Феогноста вызывали у него головокружение, а порой даже и тошноту. Особенно после плотного ужина.

— Я выброшу, — только и оставалось сказать мне.

— Сделай одолжение. – Мать вышла из комнаты и громко, тоже, разумеется, со значением, хлопнула дверью.

— Сердится за вчерашнее, — поморщился я. – По-дурацки, конечно, всё как-то получилось, но извинился же, с другой стороны.

Почувствовав, что обстановка разрядилась, кот продолжил полосовать пространство расходящимися взглядами.

— Уйди, — шагнул я к нему. — Тоже мне кот учёный нашёлся!

Весьма оперативно, но с достоинством Феогност переместился на подоконник, чтобы оттуда, с высоты четвёртого этажа наблюдать за торжеством весны над зимой, которой, впрочем, и не было вовсе — ведь снег растаял почти сразу после Нового года.

Разбор ёлки всегда был для меня занятием не из весёлых, и именно поэтому я его откладывал настолько, насколько это представлялось возможным. Рекорд я поставил в позапрошлом году, когда новогоднее дерево, а точнее, то, что от него осталось, достояло до 21 марта — до дня рождения матери, то есть. И тут отступать, ясное дело, было больше некуда.

Снятые с веток и переложенные ватой игрушки наконец заняли свои места в картонных сотах коробок, а дождь и гирлянды последовали за ними в шкаф, будучи рассованными по полиэтиленовым пакетам.

Как правило, после подобной процедуры от ёлки оставался лишь скелет рассохшегося сухостоя и запорошенный иголками пол. Но в этот раз всё было по-другому — ёлка по-прежнему радовала своим густым тёмно-зелёным убранством и даже благоухала.

Я оделся, вынул дерево из ведра, на дне которого ещё плескалась чёрная, пахнущая хвоей вода, и побрёл к выходу.

Оглянулся на Феогноста — он по-прежнему сидел на подоконнике и делал вид, что всё происходящее его не касается, хотя торжество над поверженным деревом тут читалось без особого труда.

Из-за закрытой кухонной двери было слышно, как мать смеётся, разговаривая с кем-то по телефону.

От всего этого мне почему-то стало тошно.

На улице, правда, полегчало, но, завернув за угол дома и посмотрев на приговорённую ёлку, которая скорее всего даже обрадовалась, что её вынесли на свежий весенний воздух, я понял: стало ещё хуже. Ладно, подумал я, на помойку не пойду, отнесу её к гаражам, там всё же парк рядом.

Так и поступил.

Ёлка словно почувствовала, что мы направляемся в сторону лесополосы, и стала радостно размахивать ветками, предвкушая встречу с сородичами — в парке рос ельник, посаженный пионерами нашей школы к 40-летию Великой Победы.

— Откуда дровишки?

Я обернулся. У гаража под номером 12, диковато улыбаясь, стоял одноклассник Акулов, по прозвищу Ушастый, тот самый, с которым мы вчера жгли костерок на задах школы, и я опоздал на день рождения матери, поздно вернулся домой, воняя дымом и горелой пластмассой, которую мы зачем-то бросили в огонь.

Ну я и поведал, откуда ёлка…

Ушастый посерьёзнел:

— Подожди.

Через несколько минут он вернулся с лопатой:

— Пойдём сажать.

— Кого?

— Ты дурак? Её, она же живая! — Акулов показал на ёлку.

Мы выбрались в парк и, пока дошли до мемориального ельника, начало смеркаться.

Акулов остановился, примерился:

— Тут… — И воткнул лопату в грунт.

Когда дело было сделано, Ушастый утоптал землю вокруг вкусно пахнущего хвоей ствола:

— Завтра надо полить.

Я огляделся по сторонам. В парке никого не было, разве что огни далёких домов очерчивали горизонт. А ведь в одном из этих домов сейчас на четвёртом этаже сидел косоглазый Феогност и, вероятно, наблюдал за нами.

Словно прочитав мою мысль, Акулов усмехнулся:

— Не боись, он ещё тут по цепи ходить кругом будет.

— По какой цепи, это же не дуб.

— Сам ты дуб! — сплюнул Ушастый и, закинув лопату на плечо, двинулся обратно к гаражам.