Шифр

* * *
Созреванья сезон — нерадивой хозяйке упрёк:
сколько ягод садовых, плодов ожидает гниенье!
Льётся наземь безвольный, бездушный, пахучий поток,
составляя натруженных веток падеж и склоненье.

Будто сахар в крови, растворяется время моё —
не успеть ни собрать, ни насытиться, ни наглядеться.
Слава Богу, не больно им всем превращаться в гнильё,
да и мне — без забот возвращаться в жестокое детство:

В те поры неизвестный, не действовал кругообрат,
воздаяния не было, гибель — случайней сюрприза,
и стоял оголённый, обильный, нетронутый сад,
весь наполненный светом пахучим — от верха до низа.

Клиническая смерть

я летела
ногами в угол
не зная
что это конец
(мне было тринадцать)
зная
что это полёт
и это со мной

лицо сестры
белее мела
что мне за дело
я летела

* * *

Весною радость первого листа
стозвучно отзывается в творенье,
и звон идёт, и Божья красота
в цепи миров вывязывает звенья.

Кто радоваться склонен — будет тот
и чист, и весел. Кто боится — судит:
«Бог уничтожит, в порошок сотрёт.
Что порошок, ведь и того не будет!»

И в вере без себя не обойтись.
И ждём Суда. Так вот он: первый лист.

* * *

бледная пена ветвей
невозможная чёткость
мокрых чёрных стволов
от которой и в сумраке
глазу становится больно
поздний мартовский снег
напоследок липнет к земле
как просроченный долг
приникает к ладоням

никуда не гляжу
отдыхают от взгляда глаза
неприцельно смотрю
по стволу не продвинется пуля
ожиданье темнеет
тоннель в сердцевине пустой
что же, видно, пора
отдохнуть и стволу

* * *

города твоих чувств
архитектура мечтаний
то хижины то замки то храмы
мне никуда хода нет

нет у тебя реальности для меня
в твоем воображенье я есть
а больше
тебе не надо

а мне куда податься
ничего что жива
я
обживая отчаянье
расширяя пределы
не только души
но и тела

что делать глазам
без взгляда
что делать рукам
без объятий

трудно быть мыслеформой
иногда хочется
вернуться в собственные границы

там ты
в составе крови

Шифр

Рассовав по рассохшимся ветхим пустым сундукам
диаграммы, таблицы и графики неумноженья,
из пучины людской вылезает небритый Оккам,
чтобы неге предаться на бреге морском без движенья.

В те поры, дрессируя послушных своих черепах,
поджидает Зенон чемпиона Вселенной Ахилла.
Тот без допинга пробует переработать замах —
на поверку выходит расслабленно, вяло и хило.

Не догнать черепаху, пусть даже помедлит она,
не прервать зарожденье у внешних границ парадокса:
лучше сядь и размысли, охота ли слушать вруна,
повторившего сдуру хвастливые песни Хеопса.

Так и я, словно ваза, нося застарелый меандр,
всё сильней погрязаю в запутанных кем-то тенётах.
Разрубить бы, да меч, вот те на, утащил Александр,
затерявшийся ныне в извилинах и поворотах.