Ростислав Барто о Кавказе и на Кавказе

«Жизнь может и не быть выразительной, но искусство обязано быть выразительным! В этом его правда».

Р. Барто

В национальном музее РД им. А. Тахо-Годи хранятся 4 произведения известного русского-советского художника Ростислава Барто.

Три из них – две акварели – «Вид на с. Урахи весной» и «Вид на с. Урахи летом», нач. 1930-х гг. и одна монотипия «Море» (1960-е гг.) поступили к нам из дома Азы Алибековны Тахо-Годи (1922–2025) в 2023 году в составе большого дара семьи музею, благодаря чему мы смогли впоследствии создать Мемориальный зал ее отца, крупного государственного деятеля и ученого Алибека Тахо-Годи (1892–1937). В свое время эти произведения были подарены Алибеку и позднее Азе Тахо-Годи автором. Среди даров также была оригинальная фотография Алибека Тахо-Годи, сделанная Р. Барто в 1934 году. Алибек Алибекович был всегда занят, а Ростислав Николаевич очень хотел написать его портрет, но времени для позирования не было. И он нашел выход – сделал постановочные фотопортреты к будущей работе (ныне не существующей), усадив героя на подоконник московской квартиры в одеянии горца.

Монотипия «Море» представлена в экспозиции большой выставки «Художники народов России» из фондов НМ РД А. Тахо-Годи.

Ростислав Николаевич Барто (13 (26) декабря 1902, Москва — 1 июля 1974, там же) — советский художник, живописец и график, мастер пейзажа. Член общества художников «Цех живописцев» (1926–1928), МОСХа (с 1933 года). Произведения художника входят в собрания крупнейших музеев, в том числе Государственной Третьяковской галереи, Государственного Русского музея, Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Дрезденского кабинета гравюр.

С 1922 по 1930 год Барто учился во Вхутемасе (Высшие художественно-технические мастерские) на графическом отделении (1922-1924) у Н.Н. Куприянова, В.А. Фаворского, И.И. Нивинского, П.Я. Павлинова, а с 1924 года — на живописном факультете у А.В. Шевченко. Член объединения «Цех живописцев» (1926-1930).

Своим главным учителем Ростислав Николаевич считал Александра Шевченко. С ним, еще будучи студентом, в 1929 году он поехал на Кавказ. По впечатлениям от поездки им была написана дипломная картина и создан ряд других произведений. В музейном собрании хранятся два графических «кавказских» листа этого года.

Поездки на Кавказ продолжились у Ростислава Николаевича и в начале 1930-х годов. В работах этого периода безусловно усматривается влияние учителя: увлечение искусством примитива, характерное и для работ Шевченко, лаконизм, монохромность цветовой гаммы. Благодаря педагогу Барто также стал осваивать технику монотипии.

Но с начала 1930-х годов складывается и своя, отличная от всех учеников Шевченко направленность. Его реакция на современность была всегда более опосредованной. Темперы Барто, выполненные в начале 1930-х, отличаются погруженностью в эстетику Востока и вневременными характеристиками.

Романтическая тенденция в творчестве Барто с годами только разовьется. Его идеальный мир — это мир природы и искусства. Серия монотипий «Воспоминания об Эрмитаже» — своего рода поэтические грезы, созданные мастером в конце 1960-х — начале 1970-х на основе художественных впечатлений. Эта серия показалась нам не менее интересной, чем ранние работы Ростислава Николаевича. Природный эстетизм мастера проявился в ней в полной мере.

Уникальна и собрана Ростиславом Николаевичем коллекция минералов, важная составляющая творчества художника: «кажется, что для Барто природа — это огромный музей шедевров, а ее формы и краски — это его палитра и его рисунки» (Р. Акбальян). Действительно, срезы минералов удивительно напоминают фактуру монотипий художника.

Глядя на работы Р.Н. Барто, вспоминалось не только его ученичество у Шевченко, но и искусство Серебряного века, и приходило понимание, что автономия «Мира искусства» утверждалась мастерами поколения Р.Н. Барто в куда более суровое время, чем fin de siècle. Как замечательно написал Саша Балашов на своей странице «Артеология»: «Этому поколению было суждено сделать важнейшее открытие: новая культура создаётся не в борьбе за власть, а в отказе от диалога с властью; культура избирает путь непричастности системе власти. Искусство создаёт собственный язык и собственную историю, а его исторический опыт заключается в осознании и принятии факта маргинализации культуры».

Соученик по Вхутеину Рубен Акбальян вспоминал: «Он был начитан, знал и любил поэзию. Часто декламировал стихи поэтов-символистов. И чувствовалось, что задолго до того, как он пришел во Вхутеин, он был уже художником. И в области изобразительного искусства его познания были гораздо шире и глубже, чем у многих его сверстников. Он часто бывал в музеях и высоко ценил произведения мастеров французской живописи XIX—XX веков. Однако ещё выше ценил он свою особую точку зрения, свое право на поиск нехоженых путей, свой художественный идеал, свою самостоятельность. Эту черту в нем очень скоро заметил и оценил А.В. Шевченко. Она ему импонировала. Понятно, почему профессор и студент крепко подружились».

Алибек Тахо-Годи был дружен с Ростиславом Барто, нам пока не известна, когда и при каких обстоятельствах они познакомились и подружились, но сохранились свидетельства в картинах и воспоминаниях.

Из книги Азы Алибековны Тахо-Годи «Жизнь и судьба: воспоминания» (Москва, 2020):

«С настоящими художниками я тоже знакома. Целое событие — приезд Е. Е. Лансере к нам домой с портретом мамы. Не всё же нам только изучать иллюстрации к «Хаджи-Мурату», и на живого художника не мешает посмотреть. Но Лансере — это давняя привязанность.

А есть и молодой блондин, красивый, изящный, живой (корни французские) — Ростислав Николаевич Барто. У него черноволосая жена, швейцарка Люция Августовна, и дочь, моя ровесница. Это милое семейство бывает у нас, или мы встречаемся у общих друзей.

Однажды мы с отцом и Ростиславом Николаевичем посетили по его приглашению выставку художников на Кузнецком Мосту.

Картин самого Ростислава Николаевича я совсем не запомнила. Может быть, их там и не было. Знаю только, что он считался формалистом, а с такими боролись. Но, видимо, отец что-то посоветовал Ростиславу Николаевичу, направив его кисть на дагестанские пейзажи и мотивы.

Ростислав Николаевич отправился в нагорный Дагестан, писал там этюды на пленэре и привез нам в подарок очень симпатичную, слегка напоминающую японцев «Ветку цветущей яблони» и уступами поднимающийся среди тополей родной аул отца, Урахи. Не утерпел и отдал дань современности: в скудной тени деревьев сидит горец в папахе и читает газету. Забавно.

Вскоре Ростислав Николаевич написал маслом большой поясной портрет отца. Портрет висел в кабинете папы, и нам он совсем не нравился — уж очень мрачные краски и какой-то внешний. Куда делся портрет, не знаю. А цветущая бело-розовая ветка и домики горного аула висят у нас на Арбате.

Пути наши с Р. Н. Барто перекрестились через многие годы, как иногда бывает. У нас на Арбате неожиданно возник университетский приятель А. Ф. Лосева, профессор-юрист Петр Николаевич Галанза, известный в ученых кругах Московского университета, обладатель огромной шестикомнатной квартиры в главном корпусе МГУ им. Ломоносова. Он одаривал Алексея Федоровича и меня своими книгами, однажды к новогоднему вечеру попросил разрешения привести своего друга. Этим другом оказался Р. Н. Барто. Неудобно мне было расспрашивать Ростислава Николаевича о его художнической карьере и семейных делах.

И вот опять, через много лет, княгиня Кира Георгиевна Волконская (с Кирой Георгиевной, чтобы не забыть французский, я занималась языком в 1970-е годы) устроила нам общую встречу с Ростиславом Николаевичем Барто, своим давним знакомым. Мы с Кирой Георгиевной приехали к Ростиславу Николаевичу, и оказалось, что он муж дочери Петра Николаевича Галанзы. Вечер прошел прекрасно. Лариса Петровна играла нам Скрябина, Ростислав Николаевич угощал своими картинами. Он — художник-портретист, график. Портреты, которые он демонстрировал, оставили впечатление чего-то интересного, но не запоминающегося, как бы мимолетного, над чем не задумываешься. Он увлекается птицами, и те щебечут в одной из комнат, как и раньше. Он член Московского союза художников, все такой же изящный, красивый, любезный. А через два года, в 1974 году, Ростислав Николаевич скончался. На память о «позднем» Барто у меня прекрасная автолитография гравюры «Море», рисунок цветущей вербы и пригласительный билет в клуб станковой графики МОСХ’а на вечер художника Р. Н. Барто. Все в тот же Дом художника, Кузнецкий Мост, 11. 27 января 1972 года, в 19 ч. 30 м. Печально».

Картины Ростислава Барто о Дагестане хранятся ныне в:

Государственном музейном объединении «Художественная культура Русского Севера», Архангельск

Музее-заповеднике «Новый Иерусалим»

Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Вятском художественном музее имени В.М. и А.М. Васнецовых

Национальном музее РД им. А. Тахо-Годи

Заглавное фото: «Заснеженные горы». Галерея «Веллум», Москва. https://vellum.ru/product/rostislav-barto-zasnezhennye-gory/