Повесть о Лидочке

Я ничего не знаю о том времени, когда моя бабушка была Лидочкой. Не Лидией Александровной, не бабой Лидой, БаЛи, а просто Лидочкой. И думаю, как глупа и эгоистична юность, ей нет никакого дела до жизни старших — в своей бы разобраться! А потом и спросить уже не у кого — все ушли по бесконечной своей дороге.

И всё же я кое-что помню. Как бабушка рисовала для старшей и любимой внучки двор из своего детства: здесь сенник, здесь курочки, здесь стойла для лошадей… Рисунок был подробный, и видно было, что семья натальинского священника отца Александра не бедствовала. Детей было много — сыновья, несколько дочерей: Юлия, Ольга (её звали дома Оллат), Мария (Махра), Лидия, Екатерина. Мать многому научила их, девочки играли на гитаре и мандолине, пели и рисовали, но не только. Ещё шили, вышивали, вязали крючком и спицами, могли чесать шерсть, прясть, шить и стирать одеяла, варили варенье. Это пригодилось.

Счастливая домашняя жизнь закончилась после революции. О братьях своих бабушка ничего не говорила, только вскользь, что судьба их разделила, они оказались кто «за красных», кто «за белых», и все погибли. А сколько их было, как их звали, и какая трагедия произошла — уже не узнать.

Лида, Лиденька, как звали её в семье, хорошо училась, в 1924 году получила образование, которое позволило ей стать учительницей для малограмотных сельских детей. (Об этом говорит удостоверение об окончании курса 4-летней Натальинской Е.Т. Школы 1-й ступени с отличными успехами. Натальинский ВИК, Новоузенского уезда Саратовской губернии, 1924 г.).

Екатерина Михайловна Никольская дочери. 26 марта 1926 г. Милая и дорогая Лиденька, поздравляем тебя со днем твоего ангела и желаем тебе здоровья и всякаго успеха. Хотелось бы, чтобы посылочка наша с сладким пирогом пришла тебе ко времени. Желаем, чтобы в этот день не омрачилось твое настроение чем-либо неприятным. Если у тебя в этот день появится какое-либо беспричинное беспокойство, то знай, что это мы про тебя думаем и говорим. Скорее бы лето, и мы могли бы увидеть тебя. Да и ты, несмотря на разнообразие жизни в Оренбурге, всё-таки когда-нибудь и вспомнишь про нас и все домашнее. Ведь правда, так? Была ли еще хоть раз в Петроп. церк.? И что ты там слышала? Не позабудь ради дня своего ангела помолиться за молебном, который обычно случается после обедни. Пиши нам о всем подробнее, как ты это делала и раньше. Читать такие письма для нас — удовольствие. Я и Папа целуем тебя крепко и еще раз желаем тебе всего лучшаго. Любящая тебя твоя Мама.

Год поработала вдали от дома, учительницей начальной школы в с. Поселки Черкасского района (с 20 августа 1931 г. по 20 августа 1932 г.). А потом география меняется… На карте появляется Дагестан!

Случилось это так. Из документов следует, что мой прадед, отец Лидочки, её сестер и братьев, Никольский Александр Алексеевич родился в 1867 году в Пугачеве Саратовской губернии. Получил среднее духовное образование, был священником, служил в церкви села Натальино Озинского района Саратовской области. В 1929 году был выслан в Сибирский край, в город Бийск на 3 года. Из Сибири его вызволила дочь Ольга, написав письмо известной правозащитнице Екатерине Пешковой, первой жене пролетарского писателя Максима Горького.

Московскому Пред. общей защиты Политического Красного Креста о Пешковой Екатерине Петровне От фельдш.-акушерки Самодуровского мед участ Никольской Ольги Алекс<андровны>

Заявление

Отец мой, Никольский Александр Алексеевич, бывший священник с<ела> Натальино Озинковского рай<она>, Н<ижне>-В<олжского> края, в 1929 году был административно выслан в Сибир<ский> край на 3 года с правом выбора местожительства. Он выехал в город Бийск, где и проживает до сих пор, уже 9-й м<еся>ц сверх назначенного срока для его высылки. В 29 и 30 годах приходилось на содержание ему высылать по 40 р<ублей>, в 1931 году — по 50 р<ублей>, а за последнее время, ввиду его расшатанного здоровья (ему 66 лет) и вздорожания продуктов, требуются ему непосильные для меня средства. Почему, прошу Вашего содействия в его отпуске, чтобы он жил на моем иждивении по месту моей службы. 1932 год сентябрь 28 дня

ф<елдшер>-ак<ушер> <подпись> О. Никольская

(Жертвы политического террора в СССР. Компакт-диск. – 3-е изд. – Москва: Звенья, 2004; ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 812. С. 58. Автограф; ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 812. С. 57. Машинопись)

В письме к Пешковой ошибка — Ольга Никольская называет её Екатериной Петровной, хотя отчество Пешковой — Павловна. Но обращение, которое я почти случайно нашла в архивах, было результативным: в начале декабря 1932 г. пришёл ответ от заведующего юридическим отделом Помполита (в 1922–1937 гг. это организация «Помощь политическим заключённым», будет распущена приказом наркома внутренних дел Н. И. Ежова), в котором говорилось, что органам ОГПУ будет послано извещение «о его дальнейшей участи». Этой участью стало решение семьи перебраться в Хасавюрт. Кем и каким образом оно было принято, мы, к сожалению, не знаем. Знаем только, что священнической деятельностью отец Александр в Хасавюрте не занимался и что он и его матушка Ольга были похоронены на городском кладбище.

Году в 66-м мы с БаЛи ездили в Москву за венком, обошли множество похоронных бюро и купили сделанный из дубовых листьев, жестяных, выкрашенных в зелёный цвет. Ехали домой поездом, и я, маленькая девочка, очень смущалась, что мы везём такой неуместный в вагоне предмет. И вообще долго ещё переживала, вспоминая московский поход по местам, где торговали гробами и венками. Этот венок предназначался для могилы бабушкиного отца — это я помню точно. Но где он похоронен, в какой части кладбища, информации у меня нет — несколько попыток отыскать могилу отца Александра оказались, к сожалению, тщетными. Можно бы упрекнуть родителей, что не сохранили и не передали нам эти сведения, но я хорошо усвоила урок истории на примере своей семьи: никого не обвинять, никого не упрекать, учитывая контекст жизни, само собой.

Бабушка, вне всякого сомнения, была религиозна. Но она работала в школе, её единственный сын был коммунистом, депутатом горсобрания, редактором «объединённой» газеты, поэтому отношения с Богом стали для неё особенными. Она тайком покрестила нас во время летних поездок в Лазаревское, Лазаревку, как все тогда называли это курортное местечко недалеко от Сочи. Почти подпольно она отмечала Пасху (и в этом была особенная притягательность этого таинственного праздника для нас, её внучек). Как-то сказала: «Запомни эти несколько предложений, они тебе пригодятся, если будет трудно». Я быстро запомнила короткий текст. Это была молитва «Богородице, дево, радуйся».

Три сестры — Юлия, Ольга и Мария — из Дагестана уехали. Юлия, старшая, жила в Липецке, Ольга осела в Майкопе, Мария, наша любимая баба Маня, Махра, как звали её в семье, — в Алупке (улица Войкова, дом 2 — так подписывала она своим замечательным почерком открытки). Между сестрами были непростые отношения, создавались и рушились коалиции — характеры у них были о-го-го!

Ближе всех бабушка была с Марией, незамужней, с твердым характером старого холостяка, изобретательной выдумщицей наших детских игр. Когда баба Маня умерла, в её комнате с дровяной печкой в алупкинском общем дворе недалеко от знаменитого парка остались альбом с фотографиями (среди них — маленькая карточка с изображением молодого человека в военной форме) и городницкая фарфоровая курица со стаканчиком для карандашей (я передала её в музей Махачкалы). Баба Маня всю жизнь прослужила бухгалтером в крымских здравницах.

Итак, 20 августа 1932 года, как следует из документов, Лидия Никольская уволилась из начальной школы в селе Посёлки Черкасского района Вольского округа Нижне-Волжского края (бывшей Саратовской губернии), а с 1 сентября 1932 года она уже назначена на должность учительницы начальной школы № 5 г. Хасав-Юрта Д.А.С.С.Р. (именно так выглядит запись в трудовом списке — так называлась тогда трудовая книжка). В Хасавюрте Лидочка познакомилась со своим будущим мужем — Владимиром Владимировичем Гамалея, моим будущим дедом. Его старинная дворянская фамилия писалась именно так.

Дед родился в Киеве в 1905 году, детство и юность провел в Петербурге-Петрограде-Ленинграде, в доме на улице Зверинской, что на Петроградской стороне, рядом с зоопарком. Потом, когда дворянское происхождение стало небезопасным в столицах, подался на юг и оказался в Дагестане. Как же мне жаль, что не знаю я никаких подробностей его выбора, его путешествия налегке! Как он оказался в Хасавюрте? Почему именно там? Старшие молчали, младшие не спрашивали — так было заведено, хотя отношения в нашей семье были простые и сердечные.

Не знаю поэтому, где и как познакомились Лидочка и Вольдемар (не смейтесь, бабушка всю жизнь звала деда этим смешным помпезным именем, Вольдемар — это Владимир на древнегерманский манер, наверно, его семейное имя в родительском доме). Своего единственного сына Лидочка родила в Аксае (папа долго использовал творческий псевдоним «Яхсайли»), и сохранились милые заботливые письма в роддом, написанные рукой деда. Из писем деда стало наконец понятно, почему бабушка рожать поехала из Хасавюрта в Аксай. Туда направили работать фельдшером-акушером её сестру Ольгу (Оллат в семейном языке), ту самую, что вызволяла отца, переписываясь с Пешковой.

Владимир Гамалея-ст. жене Лидии Гамалея (Никольской), 1934 г.

Родной мой чудесный ребенок!

Ты тоже, счастье мое, не представляешь себе, как я без тебя соскучился. Ведь завтра уже неделя, как ты уехала. Ежедневно с 6 утра до 10 и с 4-х до 8-ми вечера сижу возле телефона и жду — вот ты позвонишь, или же даже звоню навстречу тебе в Аксай и спрашиваю, не приходила ли тут к телефону <нрзб>, и говорят нет, и я беспокоюсь, в общем, всё время нахожусь в каком-то напряженном ожидании. Хотя, конечно, что это всё с твоим ожиданием и с грядущим твоим переживанием. Но ведь если всё благополучно кончится, и ты и Кикёныш будут здоровы, то мы же будем с тобой самыми счастливыми папой и мамой. <…>

У наших, можно сказать, всё по-старому. Махрочке (Марии Никольской, сестре, позже уехавшей в Крым. — Ред.) предлагали на заводе комнату, но небольшую, так что всем поместиться трудно, а главное — без коридора, и она отказалась. Понимаешь, Городский совсем уезжает из Хасав-юрта, уже везде снялся с учета, переезжает в какой-то большой город, где сумеет лечить своё глухое дитя. И мама поэтому осталась без лекарства. Так что необходимо Оллат (Ольге Никольской, сестре, фельдшеру в Аксайской больнице, позже уехавшей в Моздок. — Ред.) опять сейчас составить лекарство маме и прислать при первом случае. <…>

Привет тебе от Швеба, Раи, Леши и Кости. Наши, разумеется, всех вас крепко целуют. И тов. Глазкова тоже. Я ударился в экономию и трачу лишь на молоко. Коша всё так же плохо кушает, зато у Васи, который опять поселился у нас, аппетит зверский. Сегодня мне немного нездоровится, сердце, но я встал в четыре часа, работал — это, наверно, поэтому.

Родная, рвусь к тебе всеми силами и постараюсь как можно быстрей приехать. Ты, детка, не тоскуй и не скучай. Сегодня за два рубля на улице купил старинную пластинку. Вальсы, как, помнишь, была у Исмаила. «Осенний сон» и «Осенние мечты», поют под аккомпанемент оркестра. <…> Целую крепко-крепко и много-много.

3 ч. дня 31/III-33 г. (ошибочно, в верхней части письма — 1934 г.)

* * *

14 апреля 1934 г., 10 часов

Родные мои Лидочка и Дюрочка!

До сих пор нет от вас писем, а сегодня 4-й день, как я уехал из Аксая, и я очень беспокоюсь, как ваше здоровье. В Хасав-Юрте пока всё по-старому. К привезённой мною новости все отнеслись очень радостно, с восторгом. Швеб, разумеется, рад больше всех и говорит, что дважды перед моим приездом видел во сне, что у тебя родился сын с голубыми глазами. Наши, получив твоё письмо, очень волновались и успокоились лишь после моего приезда. Я послал маме и Гале с Павликом во Владикавказ телеграмму и спешное письмо. И сегодня утром уже получил телеграмму, в которой мама, Галя и Павлик поздравляют нас с сыном. Все было бы хорошо и радостно, но ты не пишешь, и я волнуюсь. В первый день моего приезда выпили три четверти ведра вина (брали в Виннокомбинате). Были папа, Маруся, Махра, Генка, Швеб, Рая, Сергиенко, Лена (Лёня?) и я. Было довольно весело, но не хватало виновников торжества — тебя и Дюрашечки. Поэтому главное празднование отложили на то время, когда вы приедете, родные мои, ненаглядные, два ребёнка, мальчик и девочка, оба бесконечно близкие мне. И я мечтаю о том, когда уже наконец вы будете дома. И молодой хозяин придет домой. Все наши соседи соскучились о тебе и не дождутся вашего приезда. Я уже сумел получить в Гороно 52 рубля пособия. И несмотря на то, что всё приданое покрали и осталось всего 4 комплекта, Аскеров мне дал один без одеяла (они все были без одеяла). А одеяла, которые давали, были все очень плохие. Зато стоят всего 39 р. 90 к. <нрзб> говорит, что в Школе Ф.З.С., Катюшка — все были в восторге от тебя и Дюрочки. Простите, что так мало посылаю продуктов, но, к сожалению, больше ничего не достал. Посылаю 1 фунт масла немецкого (другой у меня вытащили на базаре, как тогда вино), немного сахару, 15 конфект, 4 селедочки, 1 лимон, 2 б. консервов, твоё черное платье, тальк для Дюрочки.

Пиши, родная, ради Бога, чаще, а то я очень беспокоюсь. Посылаю мамино письмо и открытку, которые были получены в моём отсутствии. Сегодня пишу Юле, как я и говорил.

Ткачев мне написал, с премией нас обманули. Приехал Сиротин, и началась займовая кампания. Работы очень много. Привет от наших сберкассовцев.

Целую вас крепко-крепко много-много, ваш Дюра-папа.

Привожу эти письма, сохранившиеся в семейном архиве, поскольку в них много характеризующих время и место деталей.

Кстати, о месте. В Хасавюрте бабушка с дедушкой жили на улице Дагестанской, в огромном общем дворе под номером семь. Вдоль дороги протекала какая-то неширокая канава, через неё шли мостки, позеленевшие от влаги; дальше, за забором, начинался двор. Целый мир! Чего там только не было! Огромный орех у входа, прилепленные друг к другу постройки, палисаднички перед ними с грубо сколоченными столами и скамьями под деревьями (в дедовом — рос клен с «самолётиками»), будки с собаками на цепях, дровяные сараи и зловонные катухи — сколоченные из досок небольшие клети, в которых держали кур и мелкую скотину. В ту часть двора мы не ходили — слишком дурно пахло, под ногами хлюпала черная жижа. А еще мы боялись валявшейся в луже огромной свиньи. Слева от входа во двор был колодец, из которого воротом поднимали ведра с водой.

В домишке была малюсенькая кухня с печкой и одна комната, в которой стояли диван, кровать с никелированным изголовьем, буфет с сокровищами, круглый стол под скатертью и шифоньер с зеркалом на дверце — он до сих пор живёт у меня. Подушки на кровати непременно накрывались кружевными «накидушками», связанными бабушкой крючком по сложной схеме, которыми обменивались рукодельницы. Сокровища в буфете — это шкатулочка с балериной, вращающейся на одной ножке, и коллекционный набор спичек «Большой театр» с изображением балерин в разных балетных партиях. Дед был завзятый меломан, сам в молодости выступал в массовых сценах в Мариинском театре, рассказывал, что стоял как-то на одной сцене с самим Шаляпиным — понятное дело, каким-то стрельцом у самой декорации. Знал все оперы, постоянно насвистывал с большой музыкальной точностью.

Ещё в буфете лежали красно-белые пластмассовые шары с круглым окошечком. Если заглянуть в него, то можно увидеть слегка объемное изображение: мы с БаЛи на Чёрном море! Это было невероятно. Иногда мы оставались ночевать на Дагестанской. Маленькое окно выходило из комнаты на перпендикулярную Дагестанской улицу, и ночью слышны были протяжные паровозные гудки проходящих поездов, лай собак (говорили: «брешут»), разносился невозможно прекрасный запах свежеиспеченного ночной сменой хлеба из хлебозавода неподалёку.

От нашего дома на Буйнакской мы проходили мимо «Пожарки» (Буйнакского, 59), сворачивали на улицу Победы, спускались вниз, пересекали Красную с пыльным бульваром посередине, потом Пролетарскую и выходили на Дагестанскую.

Зимой этот маршрут проделывали на широких дедовых санях со спинкой из красиво изогнутых металлических прутьев. Но это было уже в 60–70-е.

Как стало понятно из писем в роддом, поначалу дед работал в системе Государственных трудовых сберегательных касс СССР (Гострудсберкассы). Не знаю, что за сила была у этих «гострудсберкасс», но каждый год дед ездил на какие-то слеты и совещания в Кавминводы, о чем свидетельствует множество групповых снимков на фоне красивых курортных пейзажей.

В моём детстве, в 60-е, он был бухгалтером в таинственной организации под названием «Дезбюро». Иногда нас водили туда мыться под душем — с коммуналкой в городе было не густо, на выбор — общественная баня со своим тазиком, купание дома у печки в корыте, летом — душ во дворе с огромной жестяной бочкой, вода в которой нагревалась на солнце. Поэтому душ в дезбюро был почти элитным. Помню, там остро пахло чем-то вроде дуста, во дворе стояли бочки с химикатами, а на столе у деда — загадочный арифмометр, такая вычислительная машинка: если крутить его ручку, то выскакивали цифры, и было это как в фантастической книжке!

Итак, бабушка подалась в учителя. Она уже работала совсем девочкой с детьми в двадцатые, в Саратовской области, учила их письму, успела немного поработать и в хасавюртовской школе. Но учительское образование получила именно в Хасавюрте. Поэтому я всегда отнекивалась, когда просили дать информацию о заслуженной учительнице ДАССР Лидии Александровне Никольской-Гамалея для проектов о русских учителях в республике — о тех, кто приехал просвещать наших горцев.

Мне кажется, это другая история: бабушка стала учительницей здесь, в Хасавюрте. В 1938 году, уже с ребёнком на руках (папа родился в 1934 году), она отучилась в педучилище (оно называлось «Дагестанское кумыкское педагогическое училище»). В аттестате написано, что год её рождения 1910-й: или ошиблись, или скостили три года. Лидочка работала в пятой, одиннадцатой и третьей школах, в начальных классах, и была очень любима учениками. По ночам проверяла тетрадки и красила золотой краской перьевые ручки для отличившихся в чистописании. Легендой старого Хасавюрта было то, что бабушка поставила со своими малышами оперу С. Прокофьева «Петя и волк». В 1965 году, в 58 лет ушла на пенсию. Не знаю, было ли тогда с этим строго, или вышел у неё конфликт с руководством, но в школе бабушка больше не работала. Характер у неё был всё же так себе. Но хорошо помню, как она переписывалась со своими учениками, даже тогда, когда переехала уже в середине 70-х в Махачкалу.

Бабушка обладала завораживающими нас свойствами «корешевать» и «вызвезживать» — так это называлось на домашнем языке. Первое относилось к её умению обзаводиться везде знакомствами: в вагоне поезда, в очереди, на курорте, в больнице. Её записная книжка была полна адресов, она аккуратно вела переписку и поддерживала связи много лет. В Хасавюрте её подружками были доктор Александра Шинкаренко, медсестра тётя Валя, бабушка кавээнщика Андрея Галанова Валентина Литовченко и еще одна экстравагантная дама, которую БаЛи звала Куколка (или Глазёнки) — те, кого я запомнила в детстве и, надеюсь, ничего не напутала. Способность заводить друзей и знакомых часто вступала в идеологический конфликт со склонностью «вызвезживать», то есть резать правду-матку, не соблюдая дипломатических цирлихов-манирлихов.

По-настоящему Лидочка любила только своего единственного сына (и ещё, пожалуй, мою старшую сестру, свою первую внучку). Маму не очень жаловала, без громких конфликтов, конечно. Так, скорее, терпела, не считая её достойной парой для своего сына. Папа в молодости был очень красив, окончил школу с золотой медалью, учился в МГУ — блеск, одним словом! Он очень любил своих родителей — до самого их ухода, хотя в молодости доставлял им беспокойство, конечно.

Мама была скромным человеком и ко всякому блеску относилась трезво и с некоторым неприятием. Даже в детстве мы чувствовали между свекровью и невесткой легкое напряжение, а повзрослев, иронизировали и подшучивали над ними.

Как водится в таких случаях, мама ухаживала за бабушкой до последнего её вздоха, а когда пришёл черёд самой уходить, сказала мне: «Знаешь, мне сон приснился, будто я иду по вспаханному полю, а впереди меня БаЛи — идёт, оборачивается и рукою машет».

Мама всегда подчеркивала, что благодарна свекрови. Было за что! Бабушка помогала родителям финансово, выкраивая что-то из своей учительской пенсии, возила нас, трёх её внучек, каждое лето в Лазаревское под Сочи, учила не бояться моря, лечила там наши зубы, помогала учиться писать и читать, обшивала и обвязывала — пригодилась школа матушки Ольги! Доставала из шифоньера свернутые трубочкой универсальные выкройки на вощеной бумаге, булавки и обмылки, колдовала над кусочками ткани, потом строчила на старенькой ножной машинке «Зингер». Это называлось гордым словом «шитво», и в такие дни Вольдемар ходил на цыпочках, безропотно мешал что-то в кастрюльке, насвистывая трагическое из «Риголетто» — бесконечная проверка тетрадей и шитво сделали из него сносного кулинара. На первом курсе университета я еще ходила на занятия в вещицах, сшитых бабушкой по моим спецзаказам.

Но имя-то какое! Лидия! Как жаль, что вышло оно из моды, не звучит льдинкой на языке, не навевает смутных воспоминаний о жарких греческих берегах, омываемых тремя морями. Если бы у меня родилась внучка, я попросила бы назвать её Лидочкой…

Справка:

Лидия Александровна Гамалея (Никольская), 1907–1996 гг. Заслуженный учитель школ ДАССР (1958), награждена медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (1946), «За трудовую доблесть» (1949), «Ветеран труда» (1979), орденом «Знак Почета» (1951).

Фото из семейного архива