Письмо в будущее

Мое знакомство с Магомедом Джалалутиновичем Бутаевым произошло в 1998 году. Много лет он был где-то рядом, откликался на успехи и поддерживал добрым словом свою любимую газету «Комсомолец Дагестана», а 9 мая мы встречались с ним в парке Ленинского Комсомола у Вечного огня. В 2008 году его не стало.

* * *

Суббота, 12 сентября.

Время с утра тянулось, и я немного нервничал. Солнце пробивалось через окна, прыгало из стороны в сторону, как мяч.

Дотянув каким-то образом до удобного для звонка часа, позвонил. Предстоящая встреча с этим человеком почему-то тревожила меня, и потому, услышав в трубке женский голос, я облегченно вздохнул.

— Дедушка вышел, но скоро должен подойти.

Мне показалось, что я всё-таки кого-то разбудил, и оттого стало еще более неловко…

Полдень. Меня ждали.

Еще разговаривая с профессором по телефону, я смутно представлял, какие вопросы задам ему.

— О чём собственно вы хотели узнать?

— Магомед Джалалутинович, читателям нашей газеты было бы важно знать ваше мнение… Собственно, о вас и вашей работе… Мне необходимо с вами встретиться, если можно — сегодня.

В трубке повисла пауза, и я представил пожилого человека, стоящего где-то в коридоре, встревоженного и смущённого звонком.

— Да. Пожалуйста… Я сегодня целый день дома, — он положил трубку.

Да — дома. Рука второпях прошлась по лицу и глазам. Ощутимая усталость преследовала мысли, хотелось просто посидеть, отдохнуть.

…Этой части города, кажется, не грозят урбанизация и суета, кое-где, правда, валяются бетонные плиты и кучи строительного лома, но всё-таки ещё это тихий кусочек старой столицы.

Ветер летает по улицам, поднимая мусор и бросая в людей. Здесь пока всё те же двухэтажные домики, и только номерные указатели на них молодо и задорно говорят о грядущих новых временах. Но сами дома — свидетели другой жизни.

Отступать было некуда, и я спасительно решил, что встреча займет максимум минут сорок. Возникшая на стене дома цифра «30» прибавила смелости и позволила отбросить все сомнения: мне уже тридцать, у меня сын, я зарабатываю своими руками, завтра — неизвестно что. Эта встреча мне просто необходима!

Поднявшись на второй этаж по маленьким, как в сельских домах, крутым ступенькам, я обнаружил где-то наверху дверь. Инициалы на металлической планке ясно говорили, что передо мной квартира М. Д. Бутаева.

Открывшая дверь полноватая женщина приветливо улыбнулась. «Да, он только недавно спустился, наверно, во дворе, у себя, — и, привычно забеспокоившись, стала спускаться. — Пойдемте».

Во дворе уютно скучали лавочки, и никого не было видно. Женщина направилась вглубь двора, где чернел полуоткрытый гараж. Дверь слегка поскрипывала. Я понял, что эта пустота обманчива, там пристроился целый мир, добрый и внимательный, знающий цену подлинному, но не замечаемый второпях и неразличимый так, со свету. Оттуда же навстречу мне поднялись глаза, да, именно поднялись из своего отрешенного созерцания и приветливо улыбнулись — меня ждали.

В темноте я различил стол и кресло, откуда ко мне навстречу привстал худощавый человек в кепке.

— Салам алейкум!

— Ваалейкум ассалам, Марат! Проходи, садись.

Он по-стариковски засуетился, стал ставить чайник. Теперь, находясь здесь, в глубине гаража, я стал осматриваться, жадно вбирать окружающие вещи, как маленький ребенок, дорвавшийся до закрытой комнаты и теперь считающий, что всё это — его.

Заметив мое «головокруженье», он несколько смущенно бросил: «Это всё вроде Куркли в миниатюре, здесь у каждой вещи своя история и назначение, и потому они живут со мной, и в них я ищу силу».

Он показывал изделия из дерева и металла, и через его руки проходило ко мне тепло старых вещей, когда-то живших до тебя.

— Я много раз бывал за границей, в Германии, Болгарии, и мне нравится, как люди там относятся к своему прошлому и корням. Вот эту бутылку прислал моему деду в Куркли сосланный в Сибирь друг, а в этой каменной ступе давили чеснок еще до моей мамы. Сейчас всё уходит, и, наверно, я мог сохранить большее — если б мы все об этом думали в молодости!..

Рядом со мной стоял доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой журналистики ДГУ и ведущий научный сотрудник Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН Магомед Бутаев.

Мы уселись за стол, и Магомед Джалалутинович достал стеклянную фляжку и стал наливать мне и себе: «Это сын приезжал и привез мне настойку женьшеня. Я ведь старый язвенник».

Чай сразу приобрел какой-то терпкий вкус и облагородился золотистым цветом.

— Над чем сейчас шутят курклинцы?

— Всё больше над собой, но это требует большого мужества. Мне тут «на годекане» приходилось многое слышать. Некоторые, правда, остерегаются при мне всё рассказывать, боятся, что запишу.

— Ваша книга «Куркли смеется» родилась здесь, из этих записей?

— Вообще-то всё у меня началось с войны, там «мои университеты», оттуда мои первые анекдоты. И именно тогда, по сути, появились письма… Да, письма…

1941 год… Все на фронт, всё для победы. В то время я уже окончил семилетку и учился в Буйнакске на третьем курсе техникума советской торговли. У нас не было тогда большого выбора. И вот — война. Мы верили, что быстро разобьем фашистов, и нам хотелось поскорее попасть на фронт, чтобы самим быть свидетелями этого дня.

Мне было неполных семнадцать, когда я подделал справку из сельсовета и стал рожденным в 1923 году, что позволило мне идти на войну добровольцем.

Полгода в лейтенантском пехотном училище — и нас, молодых курсантов, кинули под Туапсе затыкать слабые места в панически отступающей нашей армии. Мы, насмотревшиеся агитплакатов и фильмов, где одним штыком наш воин протыкает и разбивает врага, столкнулись с обратным. Перед нами — хорошо обученные элитные части вермахта, специально созданные для боёв в горах. Тогда, в 1942 году, приказом № 127 меня наградили медалью «За отвагу».

Многое пришлось повидать… Смерть близких людей. Сейчас все мои ребята незримо обступают меня, живут во мне. И даже во сне война нависает и затягивает меня со всей силой, а я всё время оказываюсь беззащитным.

Мы не считали себя героями и шли в атаку потому, что защищали свою Родину. И мы верили в партию, в Сталина — так были воспитаны, и от этого не уйти.

— На войне хватало места и шуткам?

— Мы были молоды, жизнь цинично сталкивала нас с горем, и без шуток, я думаю, было бы трудно.

«После освобождения какой-то станицы остановились на постой в доме одной женщины, где до нас были фрицы. Хозяйка была в положении. И вот при нас она начинает колотить свой живот. Солдат Барский удивился:

— Что ты делаешь?

— Добиваю врага в собственной берлоге.

— А куда раньше глядела?

— Тяжелыми боями изматывала противника».

Были и политические анекдоты.

«В Тегеране собрались Сталин, Рузвельт, Черчилль. Решают, как наказать Гитлера. Спросили у солдат. Ни американский, ни английский ничего путного не придумали. Русский солдат, недолго думая говорит:

— Возьмите лом, докрасна нагрейте его и холодным концом — ему в зад.

— А почему холодным?

— Чтобы союзники не вытащили».

В глазах моего собеседника заиграла и расцвела искорка, она взлетела и рассыпалась по полкам. И там возникла снова под прелестную и любимую мелодию Джалалутина — его отца.

— Да, бриться я стал лишь после войны. Мне было 18 лет. И я умел только воевать и писать письма… Если бы меня спросили, что ценного вынес из своей жизни, я бы не поставил все дворцы, вместе взятые, рядом с хотя бы одним фронтовым письмом. В них — все желания, боль и надежды моей молодости, известия из дома и судьбы близких и далеких людей. В них — весь мой Дагестан и вся та необозримая территория, называемая Советской страной. Пуля, прошедшая через моё правое плечо и вещмешок, навечно связала меня с ними, оставив на них следы крови.

Как-то в часть на моё имя пришел официальный конверт из Махачкалы. И я узнаю, что одно из моих писем почему-то понравилось и было напечатано. Меня просили писать побольше, как сражаются наши солдаты, что едят, кто и как отличился. Там же были сведения о наших дагестанцах, воюющих на других фронтах. Подписано оно было именем Александры Терентьевны Путерброт. Оказывается, эта женщина была ответственным секретарем в комиссии по истории Великой Отечественной войны, созданной при обкоме партии Дагестана, и через письма находила наших земляков. Сама переписывалась с ними, разыскивала их родных и близких, делясь своим теплом со всеми.

Кстати, узнав, что бойцы с увлечением читают, наряду с «Красной звездой», и «Дагестанскую правду», вырезки из которой я получал, командир батальона издал приказ, запрещающий использовать её для самокруток.

— Вы помните лица тех, кого убивали?

— Когда стреляешь из пулемета, смерть идёт по одной линии, и лица на расстоянии 1000 метров просто не видны.

— А в рукопашном бою?

— Да, на меня смотрели молодые, здоровые лица, полные жизни, но ненависть застилала глаза, и если не ты, то — тебя.

Нам часто в привозимой кинохронике показывали массовые расстрелы мирных людей фашистами, сожженные города и деревни. Закончилась для меня война в госпитале. Не довелось самолично загнать Гитлера в его бункер и там погасить всю свою злобу и боль…

* * *

Худощавый, не по возрасту молчаливый юноша стоял на перроне. Из-под фуражки виднелся колючий ежик. Он возвращался после ранения, и было видно, что ему ещё трудно распределить всю тяжесть амуниции. От стоявших на путях составов несло жаром. Женщины-проводницы то и дело выглядывали из вагонов и махали кому-то впереди. Народу было очень мало, но грохот и тяжесть машин заполняли всё пространство.

Что дальше? Война закончилась. Люди занимались своим делом, строили свою жизнь. Надо было возвращаться домой. Он достал папиросу и закурил. Приятный, до тошноты родной привкус обволок гортань и выплеснулся в кашле.

— Товарищ лейтенант, покурим?

Неказистый инвалид, притершись к вокзальной стене, смотрел на него из-под навеса. Жёлтыми от махры пальцами он скреб себя за шиворотом гимнастерки, давно ставшей его единственным убежищем. Солдат молча протянул окурок.

— Вы Магомед Бутаев?

Повернувшись, он увидел перед собой высокую плотную женщину.

— Да, — смущенно ответил он.

— Меня зовут Александра Терентьевна (А. Т. Путерброт, журналист газеты «Дагестанская правда». — М. Г. ), я писала вам.

— Да, да… конечно, я очень рад. — Впервые за несколько недель ему стало спокойно.

— Пойдемте, вам необходимо встретиться с секретарем обкома товарищем Алиевым. — Она решительно подхватила чемодан. — Пойдемте же!

— Подождите, мне хоть привести себя в порядок надо, — тревожно заговорил он, перехватывая у нее вещи. — И потом неудобно просто.

— Всё удобно, он о вас знает. Республике сейчас нужны ваши силы и способности.

Всё было, казалось, не так плохо…

* * *

— Магомед Джалалутинович, как получилось, что вы стали работать в аппарате обкома, у Даниялова?

— Проработав лет пять в Кумухе в должности инструктора райкома партии, я стал ощущать необходимость в получении образования. Мои сверстники, не попавшие на войну, окончили учебу и были востребованы в народном хозяйстве. У меня же за плечами был только фронт, три ранения и желание найти себя.

И я начал учиться. В 1958 году по рекомендации райкома был допущен к экзаменам в Высшую партийную школу. Историю партии и литературу сдал на «отлично» и был зачислен на заочное отделение. Учеба мне давалась легко, и время пролетело незаметно.

А в шестидесятом году меня неожиданно пригласили в Махачкалу на должность первого помощника секретаря обкома партии Дагестана. У меня не было опыта руководящей работы такого масштаба. Многого по молодости лет я не знал, и трудно было сразу разобраться в этом механизме, где я вдруг стал решать судьбы людей. Были разные дела, приходили разные просители, жалобщики, просто психически больные люди. Я проработал там по 1965 год.

— В 1968 году вы стали главным редактором журнала «Советский Дагестан». И на этот же год пришлась оккупация Чехословакии…

— Да, мне довелось в военное время видеть, как встречали нас в Европе, знал, что нас ждали как освободителей. Больше всего памятников нашим солдатам люди поставили в Словакии — это была благодарность. 1968 год — позорная страница в истории нашего народа.

Официальная информация была суха и ограничена. Голоса западных радиостанций заглушались. В моем журнале были тогда опубликованы несколько интервью с участниками этих событий.

— Как вы считаете, не стал ли каждый из нас заложником этой безжалостной политической машины?

— Да! Сейчас можно предполагать, что, будь у нас побольше самокритики, имей мы двухпартийную систему, может, было бы всё по-другому.

История ставит всё на свои места. Вспомним того же Эффенди Капиева. Его обвиняли в пособничестве кулацким элементам. Человек собирал последние крохи уходящей от нас жизни, занимался фольклором и различными переводами в ущерб своему собственному таланту, создавал современную дагестанскую литературу. К слову сказать, он просто боялся умереть, оставшись в памяти людей только как переводчик Сулеймана Стальского.

А Али Каяев… Сейчас, как и тогда, при жизни, он находится в поле критики. Это крупнейший ученый, значение которого, безусловно, ещё предстоит оценить. Он стоял у истоков создания нашего института…

Профессор слегка покачивается в своем любимом кресле. Всё здесь так же спокойно. Только мохнатые брови иногда хмурятся, пытаясь что-то выхватить из прошлого. Мне очень уютно здесь, и молчание не кажется тяжёлым.

Вошла жена Магомеда Джалалутиновича и стала уговаривать нас подняться в квартиру. Она говорила с заметным акцентом. Я спросил:

— Вы видите среди лакцев сейчас настоящую личность?

— Пожалуй, что не вижу… Хотя… Я бы назвал Рауфа Магомедовича Мунчаева.

Нам надо было идти. Но оставался один вопрос, который мог прозвучать только здесь, среди этих предметов и надписей.

— Вы доктор исторических наук, что для вас история вашего рода, ваши корни?

— Да, в 1979 году я защищал докторскую диссертацию в Институте Азии и Африки при АН СССР, который тогда возглавлял, кстати, новый премьер России. Евгений Максимович Примаков попросил А. Д. Даниялова быть моим оппонентом по этой работе как специалиста по Кавказу. Моей темой была «История печати народов Кавказа».

Примерно уже лет четырнадцать, как я занимаюсь составлением своего генеалогического древа. Было сложно, в семье никто не занимался этим.

У меня три дочери и сын, у них уже взрослые дети, и я хочу успеть оставить им память об их предках, их жизни и делах. Сделано уже многое, сейчас мы поднимемся, и вы убедитесь, что важно это начать. Уже только затем, чтобы моим детям и внукам было легче понять, кто они и куда дальше устремятся их ветви жизни.

Мы вышли из «сакли», прошли мимо «годекана» и направились в городскую квартиру.

— Ваша жена?..

— Патимат.

— Вы с ней познакомились после войны?

— Мы с ней учились до войны в одной школе. Она прекрасная, добрая горянка.

— Как вы относитесь к любви?

(Мне показалось, что я задал глупый вопрос).

— Да… Очень…

— Вы не оказывали решающего влияния на выбор своих детей?

— Нет. Конечно, у меня были свои пожелания, но решение оставалось за ними. Мой сын женат на балкарке и живет в Тырныаузе.

— Как вы думаете, на чём держится мир?

— Я думаю, на чудаках. У нас говорят: если в ауле нет их, то не будет берекета.

Как-то проходил через Куркли Джамалудин Муслимов. И какой-то шутник на годекане стал спрашивать, как правильно держать руки и ставить ногу в танце с девушкой. И надо было видеть, как народный танцор Дагестана этому ротозею в течение часа объяснял и показывал, что и как.

— Что ему, делать нечего? — смеялись мужики.

Этот человек живет танцем, он танцует не под музыку, а создает её сам в танце…

Мы прошли в кабинет профессора, где на входящего со стен глядят десятки близких друг другу лиц.

— Это моя семья. Здесь пока только маленькая часть того, что я хочу воссоздать.

Среди выставленных снимков спряталось и фото военных лет, где был сам лейтенант Бутаев.

— Магомед Джалалутинович, бывало ли, что вас предавали друзья?

— Вы понимаете, Марат, я в жизни встречался со множеством людей, но настоящих друзей у меня немного, может слишком требователен к людям. Многие, скажем так, пытались навязать мне свою дружбу, когда я работал в обкоме и в должности редактора журнала.

— Вы часто отказывали людям?

— Я помню, была зачастую такая ситуация: как какая-то бездарность — обязательно следовали звонки из обкома: «Просим, разберитесь, желательно». А талантливые люди скромно передадут кому-нибудь в редакции свои творения и ждут.

Кстати, такое творилось везде. Могу утверждать, так как двенадцать лет был членом правления Союза журналистов Советского Союза.

Когда я возглавлял Союз журналистов Дагестана, передо мной явно встала задача (это было и моим желанием) — создать профессиональный журналистский корпус, в который приходили бы люди не с узким филологическим, историческим или сельскохозяйственным, а со специальным журналистским образованием.

Что касается студентов, я не могу пожаловаться на невнимание к моему предмету, но вообще-то радоваться пока нечему. Многим даже состоявшимся журналистам не хватает способности анализировать ситуацию и при этом оставаться объективными.

Он подошел к столу и не спеша вытащил из стопки книг папку.

— Здесь то, что я уже много лет делаю, вернее, результат этой работы. (Доктор исторических наук М. Бутаев является автором большого количества книг, нескольких монографий. Недавно в издательстве «Юпитер» вышла в свет книга о репрессиях 30-х годов в Дагестане, написанная им в соавторстве с другими историками. На стадии завершения — новый объёмный и серьезный труд, но, к сожалению, средств на издание книги сегодня нет…)

Стало совсем тихо. Комната наполнилась какими-то тусклыми бликами. Мне показалось, что я явно слышал дыхание и шепот испещренных мелкой насечкой страниц, они встрепенулись, обнажили своё нутро, и с пожелтевшей бумаги потянулось ко мне ветвями дерево. Сквозь кору ручейками уходили к земле бесконечные надписи, и крона вверху была усеяна мелкой, ожидающей своего цветения порослью…

Что я так стремился узнать у этого счастливого человека? Его главное желание — успеть сделать побольше для своих внуков.

Уже сидя в зале и приняв приглашение от хозяина отобедать, я отчетливо понимал, что этот старый, мудрый солдат, пройдя через все испытания, сохранил самое ценное: любовь к своей земле и корням.

Он сидел вполоборота ко мне и наливал мне стопку.

— Я с войны предпочитаю только её. Тогда её, правда, не разбавляли. Была нехватка продуктов, ели жмых, добавляли в хлеб отруби, но водка — это святое.

— Магомед Джалалутинович, вы выходили из партии?

— Нет. Партия сама ушла от меня вместе с Горбачевым. Мой партийный билет хранится у меня дома, и он тоже является моей ценностью. Я получил его из рук командира батальона после первого боя, а там самая лучшая проверка, кто ты есть. Я несостоявшийся бухгалтер, помните, я говорил о техникуме? И партия была моей единственной дорогой, по которой предстояло пройти.

Наш разговор завершился. Было уже около четырех.

Простившись и выйдя на улицу, я вспомнил, что обещал вернуться через час. Надо мной на стене висела табличка с названием улицы Азиза Алиева. Не было ли это естественной закономерностью для живущего в этом доме человека?

Справка: Магомед Бутаев (1925–2008) — создатель и первый главный редактор журнала «Советский Дагестан», доктор исторических наук, автор монографии «История становления большевистской печати в Дагестане, 1904–1921 гг.» и еще нескольких десятков монографий и сотен научных статей, заслуженный деятель науки Российской Федерации, профессор, участник Великой Отечественной войны.