Опера «Евгений Онегин» в унисон с каспийским прибоем

Город, расплавленный за день солнцем, медленно остывает, отдавая накопленный жар в бархатное небо. Каспий дышит свежестью, и этот бриз, пахнущий солью и йодом, — как глоток ледяной воды после долгой жажды. У летней эстрады филармонии в Городском саду у самого берега моря многолюдно. Поначалу кажется, что это просто ещё один концерт под открытым небом. Но знакомые строки, плывущие в полумраке парка, заставляют сбавить шаг.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Кто-то замирает с поднятой бутылкой воды, так и не сделав глотка, — всё пронизано музыкой и знакомыми с детства строками.

Привычка свыше нам дана,

Замена счастию она.

Этим летом в культурной жизни Дагестана произошло примечательное событие. Дагестанский государственный театр оперы и балета, вопреки скепсису и южной жаре, впервые в истории республики представил на суд зрителя оперу «Евгений Онегин» Петра Ильича Чайковского. Премьерные показы 30 и 31 июля на летней эстраде филармонии собрали полный зал и сорвали шквал благодарных оваций. Классическая музыка звучала не в привычном зале, а под открытым небом, и это создавало редкое ощущение: опера будто слилась с морем и самим воздухом Каспия.

«Сей ветреной, непостоянной моды»

Приглашённый из Уфы режиссёр Ляйсан Сафаргулова предложила взглянуть на «Онегина» как на историю, лишённую музейного налёта. Её минималистичное прочтение избавляет классику от бытовых подробностей, заменяя пышные детали XIX века лаконичными, почти геометрическими мизансценами. Это смелый шаг: режиссёр делает ставку на универсальность и психологизм. Герои здесь — не ряженые современники Пушкина, а архетипы, погружённые в рефлексию: фокус на внутренних надломах, особенно женских образов, стал главной удачей спектакля.

Но минимализм не всегда созвучен драматургии: аскетичный визуальный ряд порой лишает мир героев локального колорита – в определенной степени он обезличивает персонажи. Но тем не менее сама стратегия впечатляет. Избегая излишней пафосности, Режиссёр превратила атмосферу в полноправное действующее лицо: свет, звук и пустое пространство создают ощущение бездны между персонажами. Она не «ломает» классику, а вступает с ней в диалог, оставляя зрителям простор для сотворчества.

В результате дагестанский зритель получил честный, интеллектуальный опыт, дающий пищу для ума, для рефлексии над темой «вечной истории одиночества».

«Она одна в душе моей…»

Главная интрига премьеры строилась на «рокировке» солистов, разнесённой по разным вечерам. Театр словно предлагал зрителю две разные оптики для одного и того же мира: в первый вечер спектакль дышал одним темпом, во второй — совершенно иным, и эта временная дистанция только обостряла восприятие. Ведь каждый состав — это не просто замена исполнителей, а иная система координат: иной пульс сцены, иная плотность пауз, иная степень открытости или закрытости жеста. Где-то музыкальная фраза звучала более вязко, где-то — стремительно, словно время внутри действия сжималось или растягивалось. Даже свет и мизансцены, оставаясь формально теми же, в руках другого ансамбля обретали иной вес и иной адресат. И поскольку эти две версии не соседствовали в один вечер, а жили вполне автономной жизнью, у зрителя не возникало соблазна прямого сравнения — вместо этого рождалось ощущение, что он побывал на двух премьерах, где одна и та же история рассказана на разных диалектах одного языка. Отличие не было ни лучше, ни хуже — оно просто существовало, как существуют утро и вечер одного дня, неуловимо разные по свету и настроению.

30 июля
Главная мужская партия — Онегин — досталась Денису Федоренко, а образ его антагониста-друга Ленского воплотил приглашённый московский солист Сергей Абабкин (он же остался в этой роли и на следующий день). Татьяной стала Диана Октавиан, а её сестру Ольгу оба вечера играла Екатерина Болтян. Мать Ларину в первый день представляла Заира Даибова, няню — неизменно Азиза Гасанбекова. Князь Гремин в этот вечер предстал в облике Андрея Макарова.

31 июля
На второй вечер произошла любопытная рокировка: Андрей Макаров перешёл из княжеского кресла в роль Онегина, а Денис Федоренко, напротив, занял место Гремина. Татьяну сменила Эльвира Маммадаева, в то время как Ленский (Сергей Абабкин), Ольга (Екатерина Болтян) и Няня (Азиза Гасанбекова) сохранили свои амплуа. Мать Ларину на этот раз сыграла Людмила Комаревцева.

В обоих случаях неизменным фоном оставались артисты хора, оживлявшие сцены крестьянских гуляний, поместных усадеб и петербургского бала.

Таким образом, зрители двух вечеров видели одну и ту же оперу, но с разным распределением центральных партий — особенно в паре Онегин–Гремин, где солисты обменялись ролями, а женские образы Татьяны и Лариной получили иное исполнительское прочтение.

«Звуки неземные»

Оркестр под управлением маэстро Ильи Петренко в этой постановке перестал быть просто аккомпаниатором. Безусловно, было необычно видеть музыкантов не в оркестровой яме, а сбоку от сцены, что не совсем, правда, хорошо для звукового восприятия.

Отсутствие привычных стен лишает оркестр и солистов реверберации, но взамен дарит звуку свободу, а слушателям – новые ощущения. Музыка Чайковского на открытой площадке обрела особую, «воздушную» магию.

«И даль свободного романа»

Если дирижер Илья Петренко был нервной системой спектакля, а режиссер Ляйсан Сафаргулова — его душой, то главный художник Дагестанского театра оперы и балета Ибрагимхалил Супьянов стал архитектором вселенной всемирно известной оперы. Автором того самого упомянутого выше минимализма.

Вместо привычных интерьеров помещичьих усадеб — лаконичные, почти аскетичные конструкции. Вместо пышных столичных залов — геометрия, подчиняющаяся ритму музыки Чайковского. Сценография Супьянова не конкурировала с голосами и не отвлекала от главного. Она создавала ту самую «нарочитую условность», о которой говорилось в связи с режиссурой Сафаргуловой. Пространство было выстроено так, чтобы зритель видел не быт XIX века, а вечную драму выбора и одиночества. Плоскости, исписанные пушкинским почерком, тонущие в полумраке книжные шкафы, минимум деталей — декорации выполнены в сдержанной, почти графической манере.

«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей»

Заслуженный художник Дагестана Хадижат Алишева двадцать лет создаёт костюмы в театре оперы и балета. В «Онегине» она избегала музейной стилизации: каждый наряд работал на характер. Строгий Онегин, поэтичный Ленский, наивная Ольга и, главное, – трансформация Татьяны: от деревенской простоты до холодного петербургского блеска. Это не просто смена платья, а метаморфоза души, прочитанная через ткань и цвет. Процесс работы художника по костюмам остаётся за кадром, но без неё не было бы той жизни, которой наполнился спектакль под открытым небом Махачкалы.

«Мы всё положим на алтарь»

Постановка, ставшая возможной благодаря гранту Правительства РФ, вписывается в мировую традицию оперных фестивалей под открытым небом — от итальянской Арены ди Верона до петербургской «Опера — всем». Но здесь, в Махачкале, под глубоким южным небом, где звезды кажутся ближе, произошло нечто большее, чем просто удачный спектакль. Произошло узнавание. Зрители, заполнившие летнюю эстраду, доказали: для подлинных чувств нет географических границ и климатических барьеров. В зале царила та особая тишина сопереживания, когда каждый остается наедине с историей о первой любви, духовной пустоте и запоздалом раскаянии.

Спектакль «Онегин» доказал, что опера в Дагестане — не экзотический гастрольный гость, а живой, востребованный публикой жанр. И когда хор пел «Девицы-красавицы», а дирижер вел оркестр сквозь прохладный вечерний бриз, рождалось то самое чудо искусства, ради которого и существует театр.

Фото: Селим Таджибов, Ахмедхан Кишов