О языках больших и малых

1.

Если для примера взять Дагестан на рубеже XIX–XX веков, то там можно если не найти, то правдоподобно смоделировать село с общим населением в тысячу-две (не больше) человек, говорящее на языке, который никто не понимает. Даже соседи.

Нет, конечно, в подобных сёлах тоже должно присутствовать (и присутствовало!) множество арабизмов, пришедших с религией, какое-то количество тюркизмов и т.д., но в целом такой язык, абсолютно непонятный никому и вызывающий большие сомнения относительно языковой семьи, представить и даже найти можно.

Потом подобные языки, конечно, за уши присовокупили к кому-то из соседей и на все сомнения наложили запрет, но мы сейчас не об этом. Мы взяли в качестве примера просто малый, автохтонный, никому непонятный язык и вполне реалистичное село. Причём обыкновенное: не сверхпередовое, но и не такое уж отсталое. Среди соседей можно найти сёла, находящиеся на совершенно том же уровне развития (или даже существенно ниже) и говорящие на более распространенных языках: разновидностях тюркского, фарси или какого-то тоже автохтонного, но куда более крупного языка, имеющего какую-никакую письменность, литературу, осязаемое культурное наследие и т.д. Но эти самые сёла находятся на заданном временном отрезке на абсолютно том же уровне развития, с тем же процентом грамотных. Стоп. Если язык бесписьменный, откуда тогда грамотные вообще? А грамотные на других языках. Процентов так пятнадцать-двадцать. И они и на своём то ли арабскими, то ли латинскими буквами (а то и кириллицей) что-то писать пытались. Как это всегда и везде делалось практически сразу после какого-никакого освоения грамотности. К слову, все эти абсолютно бесписьменные языки данного ареала – тоже удобная выдумка. Представить кого-то полными дикарями, поднимаемыми «старшими братьями». Но я сейчас не об этом. Главное, какой смысл особо писать, когда вся жизнь – патриархальный сельский уклад?

Повторяю (и это надо подчеркнуть) уровень развития вот такого села – единственного ареала «странного» языка – тут совсем не предельно отсталый. То есть, может быть и отсталым, но может – и не очень. И даже наоборот – выше среднего, как по региону, так и в целом. Это всё зависит от множества других факторов, повторюсь, главное тут, что сёла с таким же (абсолютно таким же и ниже) уровнем развития на рубеже 19–20 веков можно найти и в русско-, и в германо-, и в франко-, и в испано-, или англоязычном пространстве. Их уже намного меньше в процентном отношении, чем на востоке, но они еще есть и по всей Европе.

Так в чем же всё-таки главное неудобство у носителей предельно малочисленного народа с собственным языком? Отвечу кратко: в дополнительной трудности уйти из этого патриархального мира, который стремительно уступает во всех отношениях миру новому. И именно поэтому, скорее всего, в конкретно взятом Дагестане на рубеже 19–20 веков общий уровень развития подобного села с совершенно непонятным никому языком оказывался ниже, скажем, «среднетюркского». Потому что последние успели прямо или опосредованно «понахвататься» от цивилизации Нового времени (с заглавной буквы, потому что это имя собственное эпохи) – цивилизации, перешедшей в стадию капитализма. Но разница, повторяю, пока невелика. Даже небольших контактов достаточно, чтобы позаимствовать практически всё, а даже, собственно, грамотность для патриархального крестьянина – штука хоть и небесполезная, но всё-таки необязательная.

2.

А вот теперь представим историю. Какой-то выходец из такого «странного» села как-то прибился к какому-то князю-графу-путешественнику. Русскому ли, заграничному ли, не имеет особого значения. Сначала как-то по мелочи служил, где-то, может даже, жизнь спас, ну и увёз этот самый князь-граф в своей свите по Европам. Вместе с женой и ребятёнком. Ребёнок тоже смышлёный попался, интересовался всем, схватывал всё на лету, а князь тот или граф, будучи человеком не только не особо жадным, а вообще хорошим, всё это поощрял. Как там с родителями дальше сложилось – это другая история, но мальчонка образование получил хорошее. Французский, немецкий, английский вместе с латынью и древнегреческим – вообще как родные, русский – тоже сносно. Но и родное наречие по завету родителей не забыл. Так что дума у него зародилась и его, наречие это, в большой мир вынести, и земляков обучить, да поднять.

Вот воротился он на Кавказ. Сначала в какой-то ближний большой город. Для большей привязки, посчитаем, что село таки из Юждага, и город этот – Баку. До села своего родного – путь неблизкий, но, как выяснилось, и в Баку успело обосноваться несколько наиболее продвинутых, как теперь говорят, земляков. Диаспора, как теперь говорят. Хотя, какая там диаспора? Пяток земляков из одного села. Кто-то заделался бригадиром с аж парой десятков разных чернорабочих под собой, кто-то – немалым по местным меркам торговцем, кто-то сторожем при местном университете, кто-то дворником, кто-то ещё кем.

И вот приехал земляк из самого Парижа. Ясное дело, встретили его, как подобает. Тот, что торговец, всех своих собрал, поляну накрыл. Всё как полагается. Начали разговоры вести. И тут конфуз какой. «Учёные люди» в Баку всё на азербайджанский переходят, и с удивлением слыша речь гостя, спрашивают его: «Ты чего как сельский разговариваешь?» Это его-то, из самой Сорбонны да Кембриджа! Он-то приехал с великой миссией язык своего малого, но гордого народа поднять, а земляки, казалось бы, лучшие из них, на другой туземный язык родной свой променяли.

В самом селе его разочарование окажется ещё большим, но это другой разговор. Я о том, как оно бывает. И вполне могло случиться.

Не знаю, как вам, а мне вот такая вот «сильно неравновесная» ситуация кажется очень интересной. С одной стороны, для массового приобщения к благам Нового времени освоение какого-то другого языка жителями этого придуманного нами села просто необходимо. Ближайший в том месте и в тот момент времени – азербайджанский, чуть позже – вне всякого сомнения, русский. Но для кого-то возможен и более дальний перескок, при котором несомненный прогресс, достигнутый бывшими односельчанами в Баку, этим самым человечком (которому просто сильно повезло, и он не может осознать как) кажется абсолютно никаким.

Что тут дальше? Если паренёк этот таки напишет книжку по основам литературного языка своего народа, приведёт в порядок народную грамматику, да переведёт на свой язык что-то из Бёрнса или Пушкина, да так, чтобы силлабо-тоническое (гляньте в словарь, если не знаете, что это такое) сложение оригинала сохранить, это было бы здорово. А если, разочаровавшись, махнёт рукой? Это ведь не менее вероятно. Как и то, что не понят он окажется абсолютно никем: ни «уважаемыми стариками» (которым любое нововведение, да ещё от какого-то выскочки, ни к чему), ни «простыми людьми» (слушающими этих самых стариков), ни теми, кто пытается выскочить хоть куда-то из патриархальной дыры (см. выше).

И какой от него толк его народу? Но и в лучшем случае, сколько сможет сделать один человек, если остальные его земляки не начнут использовать какой-то иной язык для самостоятельного приобщения к цивилизации Нового времени? А много ли, с другой стороны, выиграет народ, замкнувшись в средневеково-патриархальном этнозаповеднике с одним «просветителем» из «большого мира»?

Вот и дилемма, как оно лучше, и какой языковый переход оправдан. Вот если бы все сразу смогли выучиться французскому там, английскому или немецкому. Но среды этих языков далеко. А азербайджанский рядом. Так прав ли наш друг, считающий перешедших на азербайджанский (и де-факто наиболее продвинутых) земляков чуть ли не предавшими заветы предков? И оскорбляющийся, что его (его-то!) переспрашивают, почему он с ними говорит как сельский?

3.

Причём объективно говоря, переход на русский (минуя любой тюркский или какой-либо иной соседний) на рубеже XIX–XX веков был бы лучше. Но для рассматриваемого времени и места в большинстве случаев это было практически невозможно. Как и для носителей и существенно более крупных национальностей конкретно взятого Дагестана. В чём тут дело? Повторяю, не в том, что какой-то язык лучше или хуже, а в том, работает ли этот язык в городах Нового времени, приобщённых к этой же цивилизации Нового времени. С «заводами, газетами, пароходами», университетами, литературой, наукой и т. д. Древние и средневековые лезгинские (кавказско-албанские) города (кто-то может спорить об их существовании в древности, но это другая тема) в большинстве своём к Новому времени превратились в большие сёла без всего вышеперечисленного. По меньшей мере, на лезгинском языке. Я сам – патриот, и очень сожалею, но это так. И мой дед по лезгинской линии начальное образование получил на азербайджанском (или турецком, там трудно ответить точно), как и его отец – мой прадед. Родной язык утрачен ими, разумеется, не был. Но образование в то время реально шло не на нём. Даже в древнем городе отнюдь не такого уж и малочисленного народа. Это печально, но стоит заметить, что мы не одиноки. То же самое постигло, например, кельтов. Практически всех и по всей Европе.

Подчеркиваю, основная идея – показать не какой язык лучше (это как раз ложное утверждение), а какой и когда «на оперативно-тактическом» уровне оказывается полезнее, здесь и сейчас. Поэтому давайте теперь рассмотрим другую ситуацию. Представим, что язык этого самого маленького гипотетического села – английский, французский, немецкий или итальянский, причём вполне близкий к литературному. В отличие от всего сказанного выше, это уже сказка. Представить, как такое могло сложиться естественным путём, практически не получается. Хотя?.. Допустим, в средние века застрял в горах отряд французов. Эх, почти стихами заговорил. Ладно, просто представим, что такое случилось.

Глядим: вполне отсталое патриархальное село. То есть не шибко «отсталее» прочих патриархальных сёл, но не меньше. С практически бесписьменным (если не считать самоделок арабскими буквами), но всё-таки французским (пусть будет так для определённости) языком на юге Дагестана на рубеже XIX–XX веков. Есть ли преимущества у его жителей над жителями окрестных сёл? Если бы Франция располагалась где-то по соседству, они, наверное, были бы. Но по соседству мало-мальски культурная жизнь идёт точно не на французском. Разве что заезжий русский аристократ подивится. Но ему и французские крестьяне никуда не сдались. Вот и пример потенциальной ямы.

Так какой язык же лучше здесь и сейчас? Ответ однозначный: тот, на котором опять-таки здесь и сейчас в доступном ареале существуют работающие культурные и государственные институты прогресса. Повторяю, здесь и сейчас. Это могла быть латынь или (древне)греческий, это мог и может быть английский, французский, немецкий, русский… Персидский или турецкий тоже. Как и венгерский, лезгинский, польский, сербский, хорватский, эстонский, финский… Какой вы сейчас хотели спросить, вот и он, скорее всего, тоже. Если здесь и сейчас. Причём «промежуточный» язык – от языка родного села до одного из мировых языков через консолидацию с более крупным местным народом – может оказаться как необходимостью, так и действительно сменой одного туземного языка на другой. Всё зависит от степени «туземности». И бывает она ох какой разной, а зачастую и не в пользу «оценщика», это самое презрительное слово употребляющего. И нет тут резких границ. И ситуация во времени ох как может поменяться. В фэнтезийном романе с нашествием из параллельной вселенной языком культуры и прогресса может оказаться и язык какого-то маленького села, не имеющий здесь и сейчас никакого продолжения и никаких перспектив. Но это в фэнтезийном романе, в котором мы не живём.

С другой стороны, так ли даёт преимущество «продвинутый» «имперский» язык, если человек по факту живёт в богом забытом селе (или люмпен-пролетарской окраине города) и никакими культурными возможностями не пользуется, никаких книжек от роду не читал, ну и т. д. и т. п.? Вопрос, думаю, риторический.