Нинка

У героя нет возраста – им можно стать и в десять, и в девяносто.   Герой живет вне национальностей, пола и других ограничений. Геройство нельзя определить размером – маленькое оно или большое. Оно всегда рождается обстоятельствами, которые бросили вызов, и личным выбором человека – делать то, что он может в предложенных обстоятельствах, или нет.

Мы рождаемся и ведем жизнь обычных людей. Никто никогда не знает, что произойдет сегодня или завтра.  Мы не ходим в поисках героической миссии – миссия предстает перед нами внезапно, не спрашивая о наших планах на жизнь. И душа слышит. И делает.                                                                                                            

Нинка проснулась от первого луча. Но лучше бы и не просыпалась. Потому что навалилось то, что забылось во время сна. Вчера забрали ее отца. Просто пришли трое в форме и повели его по тропинке, ведущей за село.

– Вот живем мы и не знаем, как горе близко, – охала соседка, зашедшая вечером.

– Я Сталина не защищаю… Но не может же он писать все доносы сам! Их же люди пишут! Те, кто вокруг! – сетовала Марийка, мать Нины, и вытирала фартуком слезы.

Весь вчерашний день прождали своего отца пятеро детей и их мать. Марийка вздыхала:

– Может, это ошибка?.. А?

Надежда на его возвращение не покидала Нинку, ютясь теплым светлым комочком в ее груди. Так, с детской надеждой, Нинка и легла, но сегодняшний рассвет радости не принес. Наоборот, несмотря на утреннее солнце, обычно радовавшее девочку, все мрачнее и мрачнее становилась она. А к полудню и вовсе забилась в угол их маленького домика и сидела там, прижимая к себе полосатого котенка, который то и дело вырывался, желая бегать по некрашеному дощатому полу, лезть во все углы, да бросаться на вышитый коврик над кроватью, подниматься по нему вверх, а потом пищать – мол, снимите меня! Нинка не понимала, что очень похожа на своего котенка – такая же резвая, любопытная, живая и неуправляемая. «Оторва», – говорила на нее мать. «Тебе только десять – до свадьбы поумнеешь», – шутил отец.

Она родилась в тридцатом году третьей в семье и росла самой шаловливой, подвижной и не по-девичьи смелой среди своих четырех братьев и сестер. Вставала рано, доила двух коз, потом спешила хлопотать по дому и утирать носы младшим, штопать одежду старшим. А когда все дела были переделаны, то мчалась через луг босиком и ныряла в реку Шилку – прямо в сатиновом, потерявшем цвет платьишке. Линялый сатин смешно пузырился, а Нинка, хохоча, одергивала его да ныряла поглубже. Марийка говорила:

– Ищу тебя по ногам… Где ноги торчат из воды – там и ты!

А вечером, когда спадала невыносимая жара, ходила на сенокос с отцом: он долго, не останавливаясь, косил, натужно дыша, а Нинка под деревом в оранжевом закате разводила небольшой костерок, чтобы испечь картошки…

…И вот теперь сидит она, забившись в угол, да смотрит невидящими глазами, как ползут по полу лиловые сумеречные тени.

Любимый папка Нины, Григорий, был сыном польского инженера-железнодорожника, не пожелавшего возвращаться на родину, в Польшу, после Первой мировой войны и революции в России.  Так, с тремя сыновьями, дед Нины и остался в Забайкалье – прокладывал рельсы в новую жизнь страны. Григорий вместе с братьями сначала помогал отцу, а потом и сам стал отличным инженером. Но это пресловутое польское происхождение, видимо, и стало причиной его ареста.

Григорий с семьей жил в селе Каза́ново, что на левом берегу Шилки. Жили трудно. Мамка Нинки – Марийка – была «полукровкой»: ее отец был из тех, кого звали «сахайда́», а мать – из забайкальских русских. Сахайдачья кровь – кровь бесстрашных охотников и кочевников –  в Нинке играла больше остальных. Девчонка-огонь – она пропасть не могла. Летом, когда зацветали красные лилии саранки, Нинка с тяпкой бродила по сопкам и выкапывала из земли их сладковатые съедобные корешки. Для нее разжечь огонь, поджарить на нем картошку или мясо – обычное дело. Пройти километров двадцать по сопкам и искать себе и семье что-нибудь для пропитания – да враз!

В Казаново все были на кличках. Нинку звали «Совой» – по фамилии Осовицкая. Итак, Нина Григорьевна Осовицкая…

…Сентябрьское сумрачное утро принесло новых тревог Марийке: Нинка пропала. И звали ее, и искали везде – без толку! Недоенные козы переминались на тонких ножках в сарае. Младшая, четырехлетняя Ляля ревела навзрыд, и не могли ее успокоить ни яблочко, ни ломоть ржаного хлеба с козьим молоком – она ждала сестру.  

Марийка металась между речкой и домом, думая, что ее «дорогая Ниночка», которая могла нырять вплоть до наступления морозов, утонула. Только в обед мать обнаружила клочок бумаги, лежащий на подоконнике и полускрытый горшком герани. На нем наспех химическим карандашом Нинка накорябала: «Я уехала искать папку. За миня пириживать нечево. Я вирнусь вмести с ним».

А одиннадцатилетняя Нинка к дымному рассвету уже дошла до ближайшей железнодорожной станции и стояла в ожидании какого-нибудь поезда. Представить размеры огромной своей страны она не умела, а сила первой в жизни трагедии, произошедшей с отцом, и сахайдачья кровь толкали ее, бесстрашную, на его поиски.

В руках у Нинки – узелок с несколькими бураками и кырсунами – лепешками из плодов черемухи. На плечах – старый ватник. В глубоком кармане ватника лежит острый папин нож в черных кожаных ножнах, спички, да метров двадцать тонкой веревки, аккуратно скрученной в моток. В карманах ватных брюк – немного ваты, бинт, разные тряпочки.

С грохотом подошел товарный состав. Нинка юркнула в полуоткрытую дверь пустого вагона и уселась на клочок соломы на пыльном полу. Вскоре что-то под полом заскрипело, и поезд тронулся, а Нинка, счастливая от новых впечатлений, осторожно глядела в дверную щель. Станция осталась позади, и замелькали сопки, чуть сбрызнутые желтым. Осенние нотки уже витали в воздухе – в нем разливалась та особая печаль, посещающая каждого чуткого сердцем при прощании с летом.

Нинка своим детским умом понимала, что поезд едет на запад – там сейчас война с фашистами. Но вряд ли ее детское сознание отдавало отчет, сколько дней и ночей ей придется ехать, чтобы найти своего отца, сколько трудностей придется увидеть в пути. Ей почему-то казалось, что отец должен быть на фронте. В Нинкиной голове все складывалось просто: она подойдет к окопу – ведь он всего один на всю войну с немцами – и скажет командиру: «Найдите папу!». От ее слов вмиг закончится весь артиллерийский огонь с обеих сторон. А папа, отряхнувшись, выйдет из окопа, и от его улыбающегося лица Нинка просто растает…

В этих розовых воспоминаниях о будущем Нинка подъехала к большой станции. «Чита!» – крикнули с перрона, видимо, отвечая на чей-то вопрос. Состав заскрипел и еще не успел остановиться, как чуть сильнее приоткрылась дверь, и в вагон к Нинке тяжеловато ввалилась женщина лет тридцати. Она поставила на пол вагона пестрый узелок и поправила на голове сползший назад платок.

– Анна, – протянула она руку девочке для знакомства.

Нинка буркнула в ответ свое имя, а женщина плюхнулась на солому рядом с ней, развязала свой узелок и протянула горбушку черного хлеба девочке. Нинка достала один бурачок и отдала его Анне.

– Куда едешь, красавица? – улыбнулась Анна, беря бурачок.

Нинка заерзала на соломе и деловито сказала:

– На фронт еду. Отца найду и вернусь.

– На фро-о-онт? – Анна удивленно подняла одну бровь. – А на каком фронте твой папа?

– Не знаю. А что, их много, фронтов этих?

– Много, Ниночка. И папку ты, наверное, не найдешь…

Из недолгого разговора Анна поняла, что Нинкин отец вряд ли на фронте, да и вряд ли вообще жив. Жалость к ребенку подкатила к горлу Анны. Молча ехали несколько минут, потом Нинка нарушила тишину:

– А ты куда едешь, Анка?

Анна засомневалась, стоило ли говорить правду, но вдруг решила, что ничего тайного для девочки в ее правде нет:

– Я тоже на фронт. Только на другой… Я к партизанам в лес еду. Дело кое-какое было в Чите. Вот обратно к ним надо. Искать теперь их буду по лесам.

Нинка не совсем понимала слово «партизаны», но для нее эти несколько звуков сложили образ гордых и смелых лесных жителей. Чуть помедлив, Нинка сказала твердо:

– Я с тобой.

На войне все просто. Ребенок перестает быть ребенком, привычные правила нарушаются, а некоторые из правил исчезают вовсе. И Анна согласилась взять Нинку, видно, где-то почувствовав, что девочку уже ничто не остановит.

На одной из станций солдаты заполнили вагон каким-то грузом, накрыли его брезентом. Анна перекинулась с ними вполголоса парой фраз: ей и Нинке разрешили остаться.

Поезд мчался по Транссибирской магистрали. Суток через пять Анна на рассвете растолкала сонную Нинку и почему-то громким шепотом заговорила:

– Мы скоро приедем. Собирайся.

Что было собирать? И без того маленький узелок девочки за эти дни совсем отощал: вдвоем с Анной они съели почти все бураки и черемуховые лепешки.

Когда поезд чуть замедлил ход, Анна с Нинкой спрыгнули в утренний туман.

Где-то вдалеке слышались взрывы. Нинка настороженно поворачивала голову в сторону непривычных ей звуков, ежилась. Зашли в старый домик недалеко от станции, хозяин его вышел проводить до партизан. Шли с Виктором и Анной по каким-то тропкам, ехали на случайной подводе, потом снова шли краем леса. Тихий лес начинал редеть, желтеющие березки трепетали листвой от малейшего движения воздуха, птиц не было слышно. Тишину разрезало только далекое буханье артиллерии.

Уставшие и промокшие от нудно моросящего дождя, добрались часа через четыре до лагеря. Вышедший из землянки командир неодобрительно глянул на Нинку, но Анна отвела его в сторону и стала что-то торопливо говорить.

Виктор сгинул во тьме чащи – пошел домой. Нинку переодели в сухое, посадили к костру, дали печеной картошки и яблок. Партизаны не производили на нее впечатление героев, но ей нравилось наблюдать за молчаливыми, угрюмыми людьми, каждый из которых занимался своим делом. Среди них были и женщины, но и на их лицах не скользило и тени улыбки.

Откуда-то из палатки послышался детский плач. К нему присоединился второй хныкающий тонкий голосок. К костру подсела Анна.

– Слушай, Нин… Тут такое дело… Я ездила в Читу, чтобы отдать в детский дом ребенка, который остался сиротой. Заодно проведала маму. Мамин адрес тебе дам. Дам и адрес детского дома. Сможешь отвезти двоих детей туда? Я проведу вас до станции, посажу на поезд… Сможешь?

Нинка чуть помедлила с ответом. Картошка в ее руке дымилась. Потом девочка резко вскочила:

– А что не смочь – смогу!

– Ты сядь. Сядь. Завтра утром пойдем. Ты понесешь маленького, а я – девчонку. Она побольше, – сказала Анна.

– А как же папка? Как же мне его найти?

Анна задумалась, и, чтобы совсем не лишать надежды Нинку, медленно, подбирая слова, ответила:

– Мы сначала наведем справки… где он может находиться…

Нинка уже верила и не верила, что найдет отца. Ей хотелось поскорей на фронт, но делать нечего: она пообещала довезти детей до Читы – и довезет!

Анна снова заговорила:

– Дойдем до Виктора. Дадим тебе еды на троих – картошку, хлеб, яблоки. Молоко возьмем у хозяйки Виктора, его хватит дня на два. Пои детей, пей сама. Жуй яблоки и давай им только разжеванное! Горбушки можно дать им в руки, пусть они их сосут вместо соски. Воду набирай на станциях. Дам тебе тряпок побольше – делай из них подгузники. Следи за тем, чтобы детки мокрыми не были, а то замерзнут.

Потом Анна в свете костра на мятом клочке бумаги написала адреса своей матери и детского дома в Чите и отдала клочок Нинке. Нинка хотел спрятать его поглубже в карман ватных брюк, но Анна остановила ее руку и мягко приказала:

– Выучи.

Нинка несколько раз повторила текст, и клочок бумаги исчез бескрайнем кармане.

Утром тронулись через чащу леса в обратный путь. Останавливались, кормили детей. Анна несла двухлетнюю девочку. Нинка устала тащить годовалого сероглазого мальчонку, но виду не подавала. Полдня добирались до дома Виктора, там чуть передохнули. В сизых, мутных сумерках пришел нужный поезд, Виктор подошел к офицеру охраны, махнул рукой в сторону детей, торопливо заговорил. Офицер стал возражать. В разговор вступила Анна, послышались жалобные нотки ее голоса, она стала утирать платком глаза.

Наконец Нинку с пожитками и двумя малышами погрузили в вагон. В узкой щели между двумя большими коробами – никто не знал, что в них были картины из музеев, едущие в эвакуацию, – и устроились дети. Анна тараторила напоследок:

– Выйдешь в Чите, отдай детей и сразу бегом домой! Слышишь? Папка твой найдется, а мамку не расстраивай…

Анна проводила взглядом удаляющийся состав и подумала, что сделала два хороших дела – отправила дерзковатую девчонку домой и пристроила сирот. Но как бы не так, как бы не так…

В Чите оказалось все просто. По указанному адресу детского дома Нинка сдала малышей, к которым уже начала привязываться. Имен детей никто не знал, и Нинка попросила назвать их Аней и Витей – в честь своих новых знакомых, принявших участие в судьбе сирот. В детском доме ее накормили, дали в дорогу пару кусков сахара.

К матери Анны Нинка заходить не стала, хоть и знала адрес назубок, а помчалась на станцию, чтобы искать поезд, идущий в сторону ее села. Почти сутки она добиралась до дома, грызя сахар и любуясь красками осени, которая уже безраздельно завладела забайкальскими сопками… 

…Больно отхлестанная матерью за отлучку прутьями, Нинка уселась в сарае в позе Наполеона под Москвой: руки обхватила в локтях, склонила голову к груди, сдвинула брови. Думала о спасенных детях, о партизанах и о том, как еще она может им помочь. Блестящая идея мелькнула в уме Нинки: надо украсть козу у противного – с хитроватым прищуром и злым языком – дядьки Михея, что одиноко жил по соседству, да и отвезти ее партизанам – а пусть у них будет молоко!

Придумалось легко, а как это сделать? Во-первых, Нинке надо обмануть мать, сделав вид, что больше никуда не побежит. Во-вторых, надо каким-то образом незаметно от деревенских украсть Михееву козу Маньку, а потом еще вести ее, брыкающуюся, до станции.

Два дня Нинка провела в деланом спокойствии – матери казалось, что дочка попрощалась с идеей ехать на фронт искать отца. Девочка примерно себя вела: доила коз, убирала в сарае, даже взялась что-то шить.

Нинка два раза в день водила своих коз на соседнее поле, чтобы они поели последнюю в этом году, уже тронутую заморозками, траву. Рядом паслись и козы Михея. Острый глаз Нинки неотрывно следил за белой козой соседа, девочка даже подходила поближе к ней, пыталась погладить и дать ей крошки сахара, оставшиеся после Читы. «У Михея еще две черные козы есть. Он голодным не останется», – оправдывала себя за свою будущую кражу Нинка.

Наглый план чуть не сорвался из-за начавшихся проливных дождей. Идти в распутицу с козой много километров до станции – тут даже безрассудная Нинка поостереглась.

Но вот в один из вечеров показались на бархатном небе звезды, и Нинка поняла – утром! Она приготовила свой походный узелок со съестным, туго замотала толстую бечевку в моток, взяла нож и спички: все это оставила в сарае, спрятав за косой и граблями.

Легла, но сон не шел. Нинка ворочалась, беспокоясь за выполнение своего дерзновенного плана. Тикали ходики, посапывала в углу спящая с малышкой-сестрой мать. Незадолго до рассвета Нинка встала и, не скрипнув даже половицей, вышла из дома, – якобы подоить двух своих коз, – а сама в свете утренних звезд и заходящего за край поля растущего месяца, пригибаясь, заборами, прокралась к сараю Михея. Отвязав Маньку, девочка тропинкой припустила к дороге, идущей по-над берегом Шилки.

Манька на веревке шла ровно, даже послушно, видимо, помня о сладком угощении. Только вот сахара у Нинки уже не было, и она все туже наматывала веревку козы вокруг своей поцарапанной ладошки.

По сырой после дождей земле идти было труднее, чем при первом побеге. Нинка все оборачивалась назад – не пустился ли кто за ней вслед? Но вплоть до станции, к которой она подошла уже к заходу солнца, ничто не помешало ей совершить воровство, как она считала, во благо.

Спустя два часа после побега Нинки Марийка хватилась дочки. А дядь Михей хватился козы. Оба события не связали в одно, потому что Нинка никому в деревне не сказала ни про партизан, ни про детей-сирот, получивших приют и новые имена в Чите. Куда исчезли коза и девочка, никто не знал…

…Через шесть суток Нинка уже подъезжала к той самой станции, возле которой жил Виктор. Но вот рад ли он будет видеть эту самонадеянную девчонку?

Страшный гул сотряс кристальный утренний воздух. А потом послышались оглушительные взрывы. Поезд притормаживал, не доехав до станции, из него на ходу выпрыгивали люди. Двое мужчин помогли Нинке: один – спрыгнуть с подножки, другой – снять с поезда козу.

Бомбы летели из двух стремительных немецких самолетов, которые взялись полностью разбомбить эшелон. Нинка в панике тащила испуганную козу в заросли кустарника, что шли вдоль путей. Коза мекала, упиралась, а Нинка все сильней натягивала веревку, не видя ничего вокруг, кроме безоблачного неба и кружащих в нем черных стальных монстров. Где-то рядом сильно бухнуло, и Нинку обдало клочьями земли. Она отпустила веревку и бросилась на землю, чтобы скатиться в кусты. Коза металась и истошно кричала, но внезапно после очередного оглушительного, совсем близкого «бух!», Нинка перестала слышать ее в криках людей.

Минут через пять самолеты улетели на запад и скрылись за горизонтом. Нинка, оглушенная, встала и, качаясь на дрожащих ногах, пошла к эшелону. У поезда была невообразимая паника, но Нинку интересовало только бело-красное пятно, к которому она шла: коза лежала возле вагона, убитая осколком.

Полчаса просидела Нинка возле неподвижной козы, вытирая рукавом слезы испуга и обиды. К ней кто-то подходил, предлагал помощь, но девочка только отмахивалась, смотря стеклянным взором в небо. Потом она достала моток бечевы, отрезала ножом от нее два длинных куска. Крепко обвязав один конец веревки возле правого переднего копыта бедной Маньки, Нинка протянула бечеву к заднему правому копыту, и, трижды обмотав вокруг него и сделав надежный узел, подвела веревку снова к переднему копыту. То же самое она сделала на левых ногах козы со вторым куском бечевы.

Взвалив на себя козу в виде ранца, девочка зашагала вдоль путей к станции…

…Виктор, открывший ей дверь, был не столько удивлен, сколько напуган. За свою шестидесятилетнюю жизнь он еще не видел худеньких девочек с мертвыми козами за плечами. Виктор не пришел в себя после налета, а тут вот такое:

– Что ты здесь? Линия фронта приближается к нам. Куда ты опять, девочка?!

Нинка сняла с себя козу, устало облокотилась о беленую стену дома…

…Через сорок лет после окончания войны Нине Григорьевне Осовицкой почему-то тайком, не афишируя это событие нигде, дадут Героя Советского Союза. Она, будучи девчонкой, в течение года сделает несколько ходок к партизанам, которые будут ее ждать, чтобы отдать ей собранных на полях войны сирот. Нинка спасет двадцать жизней. Правда, двадцать первую жизнь ей спасти не удастся: хорошенький, голубоглазый малыш Сережа умрет у нее на руках прямо в вагоне. Но пока Нинка идет с проводником Виктором к партизанам. Во второй раз. И тащит на себе козу: молока не будет, зато мясо есть.

После войны вернется из лагерей ее папка. Вскоре выйдет Ниночка замуж и появится у нее трое детей.

А однажды, много лет спустя, на кладбище в село Казаново приедет сразу человек двести – то будут дети, внуки и правнуки спасенных ею малышей. И слова одного из них потонут в прощальных Нинкиных сумерках:

– Мы рождаемся и ведем жизнь обычных людей. Никто никогда не знает, что произойдет сегодня или завтра.  Мы не ходим в поисках героической миссии – миссия предстает перед нами внезапно, не спрашивая о наших планах на жизнь. И душа слышит. И делает.