«Мораторий» на жизнь

В 1968 году психолог Эрик Эриксон, уже будучи маститым автором теории психосоциального развития, ввёл понятие «мораторий» — период, который общество предоставляет молодому человеку, чтобы он мог перебирать роли, искать себя и не нести полной ответственности за выбор. Тогда это звучало как прогрессивная педагогическая идея, но спустя полвека этот «мораторий» растянулся настолько, что перестал быть паузой и превратился в образ жизни.

К концу 2023 года демографы Росстата зафиксировали цифру, которая заставила содрогнуться даже привыкших ко всему экспертов: доля россиян в возрасте 20–24 лет, не состоящих в браке, достигла 94%. К слову, в начале 1980-х эта цифра была почти вдвое меньше. Тогда люди в 22 года были женаты, имели детей и считались полноправными взрослыми. Сегодня в 22 года человек только-только выходит из университета и не знает, за какую работу ему хвататься, чтобы она не исчезла через полгода. Мораторий стал константой, так же как откладывание жизни стало нормой.

В этом материале мы не будем осуждать «ленивую молодёжь» и не впадать в панический крик о «гибели поколения». Мы попытаемся разобраться, что на самом деле стоит за нежеланием взрослеть. Спойлер: там не лень.

Начнём с главного: мы перестали понимать, что такое «взрослость». Если раньше маркерами были отдельное жильё, работа и семья, то теперь эти установки размыты до состояния акварели. Социологи, изучающие поколенческие когорты, зафиксировали явление, которое назвали «синдромом Одиссея» — затянувшийся переход между юностью и зрелостью, когда человек уже не ребёнок, но и не взрослый. И этот переход за последние тридцать лет объективно удлинился.

Самый узнаваемый маркер этого сдвига — феномен «детей-бумерангов». В Великобритании доля взрослых, возвращающихся жить к родителям, за последние 50 лет выросла с 25% до 46%. В России картина похожая: почти 18% мужчин и 14% женщин в возрасте 25–29 лет живут с родителями. Исследователи из ВШЭ подтверждают: каждое следующее поколение в России всё позже выходит на рынок труда, отделяется от родителей и заводит семью.

Но давайте честно посмотрим на причины. Рынок аренды в России это не «первый шаг к взрослой жизни», это «мы хотим, чтобы вы отдали половину зарплаты за коробку с кроватью, и то не факт, что она там будет». Ипотека — это не «достижение», а «кабала на 30 лет в условиях, когда через полгода может не быть работы». Откладывать решения, которые загоняют тебя в долговую яму, это не инфантильность, а рациональность. На первый взгляд это выглядит как нежелание брать ответственность, но на самом деле является защитой от рисков.

Тут мы снова возвращаемся к механизму, который мы разбирали в материале про образовательный фастфуд (см. материал «Знание в один клик: как мы подсели на образовательный фастфуд»): тревога управляет покупками и решениями. Разница в том, что здесь вместо покупки курса выбор стратегии.

Доктор Адам Алтер, изучавший психологию поведения, подчёркивал: чем выше уровень стресса в среде, тем консервативнее становятся решения человека. В условиях нестабильности мозг выбирает не то, что даст максимальный выигрыш, а то, что с высокой вероятностью не нанесёт потерь. Отказ от создания семьи в этом смысле — идеальное решение. Вы рискуете не вступить в брак и не иметь детей. Потери? Меньше, чем развод, раздел имущества и судебные тяжбы.

Согласно опросам Левада-Центра и данным ВЦИОМ, около 45% молодых людей в России считают, что лучшая стратегия в жизни — это «жить сегодняшним днём». И это не гедонизм, потому что мысль «накопить на квартиру через 10 лет» в условиях инфляции выглядит как анекдот, зачем отказывать себе в маленьких удовольствиях, если большое удовольствие (квартира) всё равно недостижимо? Общество потребления, описанное Бодрийяром, здесь даёт сбой: оно обещает статусные вещи в обмен на взрослость, но эти вещи становятся дороже с каждым днём. И тогда инфантильность — не бегство от ответственности, а просто единственный доступный способ сохранить самоуважение.

Давайте вспомним, как мы описывали феномен «коллекционирования сертификатов». Человек покупал курс, проходил его наполовину и чувствовал себя развивающимся. То же самое происходит с социальным статусом «взрослого». Мы не хотим взрослеть, потому что само слово «взрослый» в современном русском языке стало синонимом уставшего, задерганного человека, который всё время должен.

По данным исследования НИУ ВШЭ, уровень удовлетворённости жизнью у людей 25–35 лет в России систематически ниже, чем у пенсионеров. Это говорит о том, что, если ты молод и работаешь, ты несчастнее, чем когда выйдешь на пенсию. Какой смысл тогда спешить становиться «взрослым»? Зачем сокращать «детство» — единственный период, когда человек может быть относительно счастлив?

Фигура «взрослого» в отечественной культурной традиции исторически ассоциировалась с надёжностью, опорой и силой. Сейчас это ассоциируется с хронической усталостью и кредитами. Неудивительно, что многие выбирают образ «вечного студента», который не хочет вписываться в эту взрослую гонку. И это не деградация, а рефлексия и приспособление.

Вопрос не в том, стал ли наш мир хуже или лучше. Он в том, что наш мир стал сложнее. Инфантилизм как осознанный выбор — это не симптом вырождения, а симптом адаптации.

И пока учёные спорят о нормах и демографических пирамидах, а родители вздыхают о потерянном поколении, 18% молодых мужчин и 14% женщин в возрасте почти 30 лет просто живут с родителями. Они не теряют время, они его копят, собирают силы, ресурсы и спокойствие для того будущего, которое, возможно, когда-нибудь наступит. А может быть, и нет. И в этом тоже есть своя логика.

Отказ от взросления — это не лень, а страх. И пока мы не решим проблему нестабильности, а не симптом (инфантильность), мы будем наблюдать, как молодые люди выбирают детство, потому что в нём проще дышать.