«Как ваши успехи в живописи, барышни?»

Дом. Явление второе

Год назад были снесены здание старейшей в Махачкале-1 школы и рыночные постройки, и теперь можно вновь увидеть дом № 1 по улице, не раз менявшей своё название. Стоит, возвышаясь над Тарнаиркой, и почти не заметен с улицы. Он и сейчас хорош. Сколько ему? Лет сто, наверное.

Помню этот дом с середины 70-х, когда еще не приглядывалась пристрастно к своему городу. И не знала, что именно здесь было открыто в 1959 году любимое мое художественное училище. Поступать довелось мне уже в новое, отстроенное после землетрясения, здание на улице Ирчи Казака, но здесь, в этом доме всё ещё велись занятия, и жизнь продолжала кипеть в общежитии студентов и преподавателей, художников, музыкантов и их семей.

Крепкое двухэтажное здание с кирпичными стенами и узкими проёмами окон, с глубоким цокольным этажом — почти трехэтажное. Лестницы внутри с широкими пролетами, высоченные потолки, огромные комнаты, перегороженные кое-где шторами, тяжелыми, в пол — как театральный занавес. За занавесом кастрюльки, керосинки — подобие кухни, одним словом. Странное здание, изысканная геометрия. Похожее в плане на квадратный тортик с вынутой четвертинкой. Будто два дома объединились общим фасадом под прямым углом. Выемка в торте — внутренний двор с высокими деревьями, скамейками. Это мир домохозяек! Вокруг здания веревки с бельем, грядки с весенней редиской и зеленым луком, вечная детвора и добрейшая собака Муха…

Цокольный этаж был нашим. Его трудно было назвать подвалом: окна под потолком давали достаточно света. Точнее, подвал был не один. Отдельный вход вёл в заброшенную при переезде училища мастерскую скульптуры и монументального искусства. Слепки гипсовых орнаментов, обломки копий скульптур античных героев, станки с незавершенными глиняными головами, фрагменты метр-на-метр, в натуральную величину, мозаичных панно из смальты и керамики — чего там только не было!

А уж совсем нашим был второй подвал, с отдельным входом. Здесь мы сколачивали подрамники и грунтовали холсты, обтягивали дорогим ватманом планшеты, на которых писали, рисовали, чертили, клеили, брызгали, царапали свои эскизы оформительских и дипломных проектов.

Был ещё и третий подвал. Пройти к нему можно было, спустившись по лестнице от главного входа. Это были учебные классы с мольбертами и столами. Наша группа была последней, кто учился здесь.

Перечислить всех людей, причастных к культурной в прямом смысле слова жизни этого замечательного дома, невозможно. Великих и скромных, просто талантливых и гениальных — педагогов, художников, музыкантов. Поэтому пока не упомяну никого.

В конце 70-х дом начали расселять. Квартиры получали в разных частях города. Многие переселились в новое общежитие на улицу Дербентская, 15.

Трудно сказать точно, когда и для чего был построен этот дом, что было в нём на протяжении прошлого века. Но годы существования в нём художественного училища, думаю, были лучшими. Поэтому я буду называть его, рассказывая об училище, Дом — вот так, с прописной буквы.

И всё же это удивительный Дом! Из дореволюционных построек этой старой части города он сохранился, пожалуй, лучше всех. Казарменного вида голубая пристройка Росгвардии совсем заслонила его со стороны Успенской церкви. Но вот снесли вокзальные постройки, и обнажился пустырь, а здание открылось во всей своей первозданности.

С помощью коллективной памяти старомахачкалинцев удалось прояснить некоторые факты истории Дома. Подтвердилось, что относился он к железной дороге, как и все официальные здания старой Махачкалы Первой, Первухи, как привычно зовут её в городе. Строилось здание ещё в конце 19 века, во время прокладки Северо-Кавказской (а с 1937 года — Орджоникидзевской) железной дороги. В 1890-е годы и вплоть до революции здесь располагались контрольно-ревизионные и другие железнодорожные структуры, относящиеся к ведомству внутренних дел. Когда случилась революция и началась Гражданская война, для обеспечения порядка и охраны железной дороги повсюду создавалась ведомственная охрана с привлечением красногвардейцев, так называемая ВОЖДТ. После окончательного укрепления Советской власти в Петровске здесь тоже были приняты чрезвычайные меры, и в Доме расположилась железнодорожная охрана, или ЖОХР. Дом стал домом предварительного заключения, с камерами в цокольном этаже и подвале с высокими потолками и толстыми стенами.

Аббревиатура ЖОХР сыграла шутку с исторической памятью горожан. Дом стал называться Жохровским. Людская молва связала это название с якобы фамилией начальника. Жохровского дома побаивались взрослые и передавали свой страх по наследству детям.

Настоящий же начальник, с совсем другой фамилией, проживал в доме вокзальной милиции с входом с обратной стороны. Вспоминали, что у него была дочь Лариса. Работала пионервожатой в школе № 49, бывшей 17-й, и очень увлекалась танцами народов мира. Репетиция одного из танцев, венгерского, как-то промелькнула старой фотографией в одной из махачкалинских групп.

Еще несколько лет после войны в Доме находилась милиция с изолятором временного содержания. В 50-х там был паспортный стол, узловой комитет комсомола и другие организации.

Говорят, здание было изначально из красного кирпича, а когда его отдали милиции, они его уже штукатурили, белили и красили. Даже сейчас оно бело-желтого цвета, светлое, совсем не совпадающее по настроению с внутренним своим содержанием.

И только в 1959 году в этом Доме открылось Дагестанское художественное училище, приютившее и первых студентов, и их семейных преподавателей. Рассказ моей давней подруги Елены, выросшей в этом Доме, привожу без изменений:

«Здание очень необычное. Если считать по окнам, оно двухэтажное. На самом деле, по высоте там все четыре этажа. Когда входишь внутрь, одна лестница ведёт сразу вниз, другая — вверх. Та, что идёт вниз, более длинная, с поворотом. Наверх короткая. Буквально три-четыре ступеньки. Затем большой коридор с пятью, кажется, дверями, за которыми располагались комнаты (или классы в период, когда там было училище). Затем лестница вела выше, на второй, а по сути, на третий этаж. И ещё выше, на чердак. Моя мечта попасть на этот чердак так и не осуществилась. Уж очень крепкий там всегда висел замок. Интересно, что эти классы иногда состояли из двух или трёх комнат, а некоторые — из одной большой. Педагоги, которых временно расселили в этих классах-комнатах, поняв, что «временность» будет длиться не год и не два (наша семья, например, прожила там семь лет), начали ставить внутри больших комнат перегородки, тем самым благоустраивая свои квартиры. Но не все. Кому-то повезло, у них были помещения сразу из нескольких комнат. Среди этих везунчиков были Ибрагимовы и Магомедовы. И ещё были две квартиры, состоящие из двух комнат. Одну занимали Хаджаевы, а вторую, рядом с Ибрагимовыми, — Ирина Константиновна с дочерью (забыла имя). Всё помню — внешность, улыбку, скрипку её помню, а имя вот забыла…

В памяти отложились три комнаты у Рассо Константиновича, который жил над Ибрагимовыми. Большая комната была разделена большим ткацким станком. Он сам делал прекрасные ковры и гобелены. Я, когда приходила к ним в гости со Светочкой поиграть, глаз оторвать не могла от этой мощи! В том числе его, человеческой. Он был ни на кого не похож. Он был такой один. Он стоял у этого станка, словно маг и волшебник! Нам, детям, никто не говорил, чтобы мы вели себя тише. Это было понятно и без предупреждения. Мы играли тихонько в какие-то там свои дочки-матери с куклами».

Строго говоря, жизнь Дома можно разделить на «до землетрясения» и «после». Хотя в воспоминаниях все события упрямо, сами по себе, сплетаются в одно целое, в общую историю Дома.

В самом начале 70-х, после землетрясения, учебные классы перевели в новое здание на улицу Ирчи Казака, 14. В освободившиеся помещения вселили новых жильцов — преподавателей Дербентского культурно-просветительного училища, в основном музыкантов.

История этого переселения почти авантюрная. Сохранилась старая газетная вырезка, где сообщается о строительстве нового здания для махачкалинского музыкального училища, которое в начале 70-х находилось в здании, похожем на мечеть, на углу улицы Горького и проспекта Ленина. Мимо этого низкого одноэтажного здания интересно было проходить, особенно летом, когда были открыты все окна маленьких кабинетов, и из них лилась всевозможная музыка: и скрипка, и фортепиано, и духовые, и распевки вокалистов. Неожиданно училище переводят в другое здание на этой же стороне проспекта, через два дома, где оно, кстати, находится до сих пор. А в обещанное музыкальному училищу здание на Ирчи Казака въезжает Дербентское культпросветучилище.

Авантюра состояла в том, что каким-то секретным способом предприимчивый директор ДХУ добывает документ, что при землетрясении старое здание пострадало, из-за образовавшейся трещины учиться в нём невозможно, и училище тут же переводят на Ирчи Казака, заняв почти половину здания «культпросвета». В Первухе же освободились учебные классы, в них вселили дербентских культпереселенцев. С этого времени еще почти 15 лет Дом жил своей сложносочиненной культурно-бытовой жизнью.

Сейчас, спустя много лет, Дом отряхнул полувековое забытье и вновь потребовал внимания, замаячив с горы над Тарнаиркой. Странным образом обнаружился Дом на нескольких старых снимках. Появились и новые. На опубликованные в соцсети фотографии Дома отозвались его бывшие старинные обитатели, те же художники и музыканты, их потомки. И потекли воспоминания. Вспоминали тех, кто там учился, кто там жил, родился и вырос, кто преподавал. Какие времена! Какие люди! Какие имена!

Только прежде следовало бы оговориться, что невозможно назвать славные имена всех, прошедших через годы существования училища в этом Доме. Большинство их можно найти в каталогах и энциклопедиях. Поэтому упомяну лишь тех, кого видела или знала лично, или о которых мне рассказывали их современники и ученики.

Первые выпуски училища были пятилетними, в училище и поступали довольно взрослые молодые люди, порой с оконченным средним образованием. С особенной теплотой вспоминала годы учебы в этом здании многолетний директор Детской художественной школы Махачкалы Зара Абакарова. Однокурсником её был талантливый живописец, мастер исторической композиции Магомед Шабанов, чьи работы бегали смотреть студенты других курсов; работающая по сей день художником театра Людмила Ибрагимова, с роскошной копной волос, мило произносящая букву «р», позже преподаватель училища. А ещё монументалист Шариф Шахмарданов, автор и исполнитель первых мозаичных монументальных панно Махачкалы 70-х, а также росписи «Мир науки» в актовом зале экономического факультета ДГУ. Можно только представить, сколько девичьих сердец трепетало, когда он приезжал на занятия на мотоцикле! Впрочем, не так и много — девушек-художниц было вообще-то мало. Но царила в училище атмосфера особой влюбленности. Например, в обеденный перерыв было принято прогуляться со своей подругой, взявшись за руки, в столовую, которая находилась недалеко, по улице Чайковского вдоль Тарнаирки. А вот Зара и Шариф, тогда еще просто Шурик, точь-в-точь как в фильме «Самая обаятельная и привлекательная», с ракетками в руках спешили в тот самый подвал, где находилась секция бокса и где стоял теннисный стол, а позже, в 70-х, проходили и мои уроки.

Студенческая жизнь кипела и бурлила уроками, пленэрами, практиками, поездками на экскурсии, например, в Баку, где девчонки купили модный крем «Любимый», набелили свои лица так, что пара встречных местных мачо вслед им не удержала смешливого восторга: «Пех, пех, мраморные девочки!». «Мраморными девочками» были подруги Татьяна Веселова, Саида Магомедова, Зара Датанаева — юные, миниатюрные. И талантливые! Через много лет и Татьяна Борисовна, и Саида Гаджиевна вернутся в училище преподавать, Зара станет директором Махачкалинской «художки».

Жили здесь же, в общежитии, преподаватели и их семьи. Монументалист, мозаичист и оформитель, приехавший из Москвы и задержавшийся в Махачкале почти на десять лет — Илья Дмитриевич Большаков и его красавица жена, страстная кошатница, всегда в кошачьей шерсти, что её совсем не портило. Георгий Николаевич Тушишвили — прекрасный художник и педагог, мастер монументально-декоративного искусства грузинской школы. Хайруллах Курбанов, еще неженатый на Галине Пшеницыной. Задолго до того, как возглавил Союз художников Дагестана, он занимал небольшую комнату, наполненную книгами по искусству. Позже там жила театральный художник и оформитель Ирина Константиновна Афонина с дочерью Леной, чьи скрипичные экзерсисы у открытого окна и сейчас вспоминают старожилы.

Черчение и перспективу преподавал такой же молодой, как и его ученики, Эдик Путерброт, еще не проявивший своей фантастической творческой натуры в полной мере. Это позже, перед тем как насовсем уйти из училища в театр, в середине 70-х, он завораживал нас умением строить перспективу на плоскости доски, как бы жонглируя кусочками мела в обеих руках, одновременно и объясняя, и улыбаясь…

Легендарный Рассо Константинович Магометов! Специально для него было открыто отделение ткачества, когда приехал он по распределению после окончания Ленинградского художественно-промышленного училища имени Веры Мухиной. Жил он в большой комнате-мастерской, все пространство которой занимал размером с эту же комнату ткацкий станок с рождающимся гобеленом.

Жизнь художника и архитектора вёл жизнерадостный, с модной рыжеватой бородой Лев Возняк, недавно вернувшийся из Средней Азии. Приходил на уроки с неподъемным рюкзаком бирюзово-золотых черепков азиатской мозаики и под всеобщий восторг с грохотом высыпал всю эту красоту на стол.

Скульптуру преподавал Гейбат Гейбатов, чьи монументальные произведения так и остались непревзойденными в нашем городе за более чем полвека.

Жили здесь семейные пары преподавателей Луневых, Полянских, Дибировых, не оставившие столь заметного следа в местном искусстве, как другие, но добросовестно трудившиеся по мере своих сил на педагогическом поприще.

Жил искусствовед Ярослав Марковский с семьей — сын известной портретистки-живописца Александры Ивановны. Сама она проживала здесь же, в Доме, но в отдельных комнатах, с сестрой. Рассказывая о своем творчестве, сетовала на роковую невезучесть своих портретов: «Как портрет готов, так его героя репрессируют, а портрет спрячут!». Так было с портретами А. Тахо-Годи, Дж. Коркмасова и других просветителей и революционеров в её первую командировку в Дагестан, в котором она осталась на всю жизнь. Сохранилось огромное количество её портретов других героев — героев труда и народных артистов республики. Довелось знать Александру Ивановну Марковскую в начале 70-х, на Ирчи Казака, в почтенном возрасте, но неизменно бодрящейся, с рассыпающимися светлыми кудряшками, в хорошем настроении, всегда готовой улыбнуться. Щурилась близоруко через двое очков, разговаривала, как бы заглядывая внутрь собеседника — изучала натуру по привычке портретиста. Успела поучить нас живописи, но частенько всё преподавание сводилось к интереснейшим её воспоминаниям.

Историю искусств преподавала искусствовед, автор книги «Изобразительное искусство Советского Дагестана» — первого опыта описания современного его состояния — Надежда Петровна Воронкина.

Преподавала историю искусств и Сталина Бачинская, молоденькая, всего года на три старше своих студентов или даже их ровесница, но уже открывшая своим ученикам целый мир поэзии, литературы и искусства, не входящего в учебную программу. Всю жизнь она писала стихи, в стол, для себя. Единственный сборник был опубликован через год после её смерти. Одно из стихотворений этого сборника — «Махачкала в перечне», стало почти официальным поэтическим гимном старой Махачкалы. В нем смешались архаика старого города, его ветра, запахи, звуки, ориентиры и точки, расставленные историей, камни, могилы, песок, разрушенные памятники, вой моряны и размазанные провода в городском пейзаже. Удивительно зоркий глаз художника!

Иногда важен не просто глаз, а то, что называется «модус вивенди». Художник должен обставить свою жизнь так, чтобы иначе и нельзя было представить. Ходить, смотреть, разговаривать, совершать поступки, диктовать, утверждать свое видение, давать оценки, являя собой образ, далекий от бытового и среднестатистического даже в деталях.

Таким оригиналом был преподаватель училища, ушедший совсем недавно Альберт Захарович Хаджаев, кумир нескольких поколений студентов. После окончания Тбилисской академии художеств поселился здесь с женой, молодой художницей Ниной, родились дочки. Атмосферу семьи, как и во всем общежитии, создавали музыка и живопись.

Альберт Захарович имел пристрастие — боготворил Поля Гогена, чистую живопись постимпрессионистов и их декоративный цвет. Считалось, что рабочая одежда живописца не должна рефлексировать, отражаться на картине и влиять на силу и чистоту цвета краски. Собственная живопись его была иной, но он вел жизнь художника и ходил в стильной чёрной рубахе. Всегда. В мелкий вельветовый рубчик, с накладными карманами. Оказывается, были и другие рубахи, тоже черные, висели однажды на веревке после стирки. Их было шесть!

В те годы, до 70-х, работал в училище натурщиком Александр Дрекслер. Его знала вся Первуха. Да что там Первуха, вся художественная Махачкала. В новогодние праздники он становился Дедом Морозом в ближайших детских садах.

Александр Эдуардович был человек-легенда! У нас он тоже позировал в начале 70-х на Ирчи Казака. Прекрасная память и невероятный артистизм делали его прекрасным рассказчиком. В моменты отдыха между позированием он любил рассказывать о своей молодой жизни в Москве, об артистической и поэтической среде. А мы слушали его, раскрыв рот. Говорил, что знал Маяковского, играл с ним в бильярд. На юг был сослан за длинный язык, как говорил. Натурщиком был великолепным, сидел каменно, как статуя. Так и помню: в вельветовой рыжей куртке, спина прямая, одна рука на колене, вторая на спинке стула. Очёчки отсверкивают, не шевелится. А уже на переменке, разминаясь, засыпал нас очередными рассказами. Александр Эдуардович руководил в Клубе Рыбников молодежным народным театром. Соблазнил и нашу группу, и какое-то время мы к нему туда бегали на репетиции. Жизнь двора подчинялась всем законам общежития. Двор вместе с Домом был огорожен основательным забором из каменных столбов с дощатыми перемычками. Была калитка. Скворечники с удобствами напротив входа в подвальные мастерские. С трех сторон территорию двора занимали небольшие огороды с уютными грядками, на них выращивали в основном весенние травы, зеленый лук да редиску. Как рассказывали старожилы, до того как догадались выращивать овощи, здесь находились волейбольная площадка и лужайка с качелями. Летом там писали этюды и загорали. За огородом, ближе к церкви, в тенистой стороне дома, за грядками ухаживали Людмила Фёдоровна Дидковская — преподаватель истории, и её супруг — красивый и молодой Петя Куцевич, для нас Петр Георгиевич он учил нас рисунку. До сих пор помню картину: Людмила Фёдоровна с огромным пучком лука, Петя, стройный блондин в белых брюках, и двое сыновей в масть отца направляются в противоположную от огорода сторону, к Тереховым, оставив под деревьями новенький «жигуль» в цвет брюк владельца.

Там, с южной, солнечной стороны, огород был погуще. Кроме обязательной зелени, росли ягоды и кустистая тенистая ограда. Это было место, где собирались раздавить бутылочку вина друзья преподавателя культпросветучилища, виртуозного аккордеониста Геннадия Ивановича.

В ресторане «Кустик» всегда велись серьезные разговоры на жизненные и не очень темы, а спорили и ругались исключительно вежливо, называя друг друга по имени и отчеству.

Геннадий Иванович жил в отдельном домике, флигеле, который находился в самом углу двора, где ограда делала поворот на девяносто градусов. В эти девяносто градусов был вписан невысокий, в несколько комнат, домик, больше похожий на большую сторожку. Это был невероятно хлебосольный и гостеприимный уголок двора. Здесь всегда вкусно пахло рыбой, котлетами, весенними капустными шницелями, обжаренными в сливочном масле и обсыпанными сухарями; всегда можно было наткнуться на тазик с пирожками с картошкой, капустой, яблочным повидлом. Бывали и огромные кастрюли с макаронами, которые мы посыпали сахаром и которые казались ужасно вкусными. И хохотали под дурацкую фразу из фильма «А если бы ты вёз патроны?», заменяя патроны на макароны… Хлебосольно было в этом уголке двора, уютно. Поэтому никто не удивился, увидев Людмилу Федоровну, несущую охапку зеленого лука: «Петя, Неля жарит котлеты, идем!»

Хозяйничала здесь милая Нелли Абрамовна, супруга Геннадия Ивановича. Удивительно талантливая семья Тереховых! Нелли Абрамовна работала во дворце пионеров, где была руководителем и педагогом одной из самых притягательных для детей студий — театра кукол. Декорации и куклы создавались здесь же, её руками. Писали сценарии и водили кукол дети. С огромного роста куклой-волком выходила во двор Леночка, младшая из трёх дочерей Тереховых, будущая артистка, позже снявшаяся в кино и даже оставившая след на сцене Русского драматического театра в спектакле «Ночные забавы». Кукла-волк завораживала детей, чтобы не пугать совсем маленьких, Лена вкладывала в лапу волка конфету и уговаривала не бояться. Старшая дочь Тереховых — Ирина, получила музыкальное образование. Ну а средняя — Галя, так рано ушедшая, общая наша боль, моя близкая подружка и однокурсница, окончила училище и стала художником. Все Тереховы были очень хороши собой. Красотки, как сейчас говорят. Давно уж нет их в Махачкале, уехали много лет назад. Далеко Ирина и Елена, их дети и внуки. Далеко уехали и Люда, и Петя, похоронив обоих сыновей — Геру и Дениса.

Очень сильный рисовальщик, Петр Георгиевич проводил с нами много времени, вел дополнительные вечерние занятия. Уроки наши проходили уже на Ирчи Казака, в полупустом здании, когда занятия для всех студентов давно закончились. Голодные, мы обычно скидывались на хлеб и какие-нибудь консервы — этого хватало, чтобы поднять настроение и продлить желание чему-нибудь научиться. Как-то раз поход в продуктовый магазин рядом с училищем закончился печально, наши парни стали свидетелями драмы. Старые горожане, наверное, до сих пор помнят историю гибели очень известной лакской певицы Марьям Дандамаевой. Несчастную муж подстерёг недалеко от магазина и убил из ружья.

Много воспоминаний веселых и грустных… Но отдельного упоминания достойны животные училищного двора — замечательные дворняги, без которых дворовая жизнь была немыслима. Двор был проходной, и надо напомнить, что он был тенистый благодаря старым деревьям. На веревках, протянутых между деревьями, стираное белье оставалось висеть и ночью. Но желающих зайти во двор из-за собак было мало. Собаки сразу начинали громко лаять.

Окна нашей мастерской выходили прямо во двор и часто были открыты в теплую погоду. Все шумы двора были привычными, мы их просто не замечали. Кроме одного. Часам к девяти появлялся чудесный Сашка, сын нашего преподавателя по рисунку Валентина Семеновича Шляхетко. Когда-то неплохой художник, обаятельный, потихоньку пьющий человек, в своё время окончивший Одесское художественное училище, он обожал Сашку и свою молодую жену. А Сашка в свою очередь обожал дворовую собаку Муху. Выходом Сашки во двор заканчивался наш спокойный урок. «Му-ха! Му-ха!» — детским басом звал Сашка свою Муху, и она прибегала неизвестно откуда на этот клич доброты. «Му» Сашка выговаривал на высокой ноте, а с «ха» уходил на низкую. И даже когда Муха была рядом, Сашка продолжал своё «Му-ха! Му-ха!», гладя её, обнимая за шею и суя ей под нос кусок хлеба.

Муха сохранилась и в воспоминаниях моей доброй Елены:

«Что-что, а про собак я всё помню! Муха была Сашки Шляхетко, маленькая, рыжая собачонка. Анчарик мой. Приблудился. Моника общая. Кто её так назвал, не знаю. Моника, кстати, дочка Мухи.

Вспомнила ещё одну собаку, Лизку. Муха и Моника — её дочки. Муха была вылитая мамаша, маленькая и рыженькая, а Моника, Монька — здоровая дурында коричневого цвета. Уникальная была псина! Каждый день купалась в протекающей рядом с домом речке Тарнаирке-Воняйке, в любое время года. И ещё она была воровка! Каждый день ходила на станцию и возвращалась с пакетами в зубах. Никогда пустой не возвращалась! Хоть хлеба буханку, но принесёт. Бывало, палку колбасы, сыра… — в общем, таскала всё, что удастся утащить у зазевавшихся хозяев из сумок, в которых лежали покупки из многочисленных магазинчиков, расположенных на площади перед железнодорожной станцией под названием Махачкала-1.

Моника тырила не только продукты. Рядом с нашим домом был обувной магазин. Вот она и обувь оттуда таскала. Не воровать она не могла. Хоть что-то, да украдёт. А поскольку обувь несъедобная, она её к нашему флигелю приносила.

Помню, мне частенько приходилось возвращать туфли и ботинки в обувной магазин с извинениями за собаку. Папа, помню, смеялся и говорил Моньке: «Что же ты, подруга, по одному башмаку носишь, ты сразу пару неси и нужного нам размера». А однажды Монька петушка-подростка принесла. Собиралась его съесть. Петушок был полуживой. Папа выменял у неё этого петушка на кусок колбасы. Спас петушка. И с этого момента началась эпопея «Мой папа и его куры». Как говорится, отдельная книга.

Про Бевза. Владимир Евсеевич Бевз был первым преподавателем композиции на нашем оформительском курсе. Поработав с нами год, он успел заложить в нас главное — отношение художника к своей работе. Был очень строг, из всего вороха домашних работ мог выудить единственную, от которой можно двигаться дальше. Очень привлекателен внешне, под стать своей жене — художнице и тоже преподавателю училища Фаине Архиреевой, — остроумен и очень талантлив. На втором году учебы он ушел из училища главным художником города. Для оформителя это был огромный фронт работы: плакаты¸ лозунги, портреты членов Политбюро, праздничное оформление площадей и улиц города.

К слову сказать, главными художниками города практически по очереди становились и следующие наши преподаватели. Жаль было расставаться с Каиром Магомедовичем Юнусилау. Художник-монументалист, выпускник Тбилисской академии художеств, он научил нас практической работе. С ним вместе расписывали мы декоративными деревьями гостевые раздевалки для спортсменов на стадионе «Динамо», а на торце трибуны рисовали летящую, как у Шагала, по диагонали стены фигуру вратаря в кепке. Выглядело это несколько наивно, но мастер своей рукой приводил одним штрихом всю нашу самодеятельность в божеский вид. Надолго осталось наше другое совместное творчество: это тридцатиметровый фриз в вестибюле стоматологической клиники. Это была наша первая серьезная работа, резьба по дереву на тему истории стоматологии и медицины. Она отжила свой век, и спустя лет двадцать вестибюль принял новый современный вид.

Третьим главным художником Махачкалы был Виталий Дмитриевич Беспалов. Он относился к плеяде преподавателей, бывших студентов училища, возвратившихся на преподавательскую работу после московских вузов в середине 70-х годов. Они привезли с собой свежий ветер дизайна, завораживающие имена из «Иностранной литературы» — Гессе и Воннегута, Вежинова, Амаду и Маркеса, подписки журналов «Neue Werbung» (с нем. — «Новая реклама») и «Bildende Kunst» (с нем. — «Изобразительное искусство»). У Виталия Дмитриевича мы научились многим оформительским хитростям: разрабатывать проекты интерьеров, аккуратно подавать эскизы, имитировать материалы и техники и работать интересно и красиво.

У каждого преподавателя было чем с нами поделиться, ни один не прошел бесследно.

Оказалось, что не только художники, но и старожилы окрестностей еще помнят, что здание Дагестанского художественного училища с давних пор находилось позади Успенской церкви. А вот пленэр мы проводили в самом дворе церкви, в ограде под деревьями. Там не было так все застроено, как сейчас, деревьев было много. Рисовать нам спокойно разрешал батюшка, имени которого не помню, бывший там задолго до о. Николая Стенечкина. Разговаривал с нами, называл нас барышнями: «Здравствуйте, барышни! Как ваши успехи в живописи?» — а мы бестолково хохотали в ответ…

Воспоминания о Доме — разные, отрывочные, беспорядочные. Но те, кто учился, помнят живую творческую атмосферу этого уникального Дома, его преподавателей, художественные мастерские, рисовальные и живописные классы, залы для занятия музыкой и боксом, да, боксом — в соседнем со скульптурной мастерской подвале.

Этот Дом объединил несколько поколений людей, преподавателей культпросветучилища и художественного училища, которые после землетрясения прожили там еще 15 лет: семьи Тереховых, Хаджаевых, Ибрагимовых, Хорзеевых, Носовых, Куцевичей, Марковских, Раджабовых, Абдуллаевых, Магомедовых, Шляхетко и других обитателей.

Художественные мастерские в Доме просуществовали до дня нашей защиты, когда мы в последний, в сотый, наверное, раз прослушали умопомрачительный винил Тухманова «По волне моей памяти»: «Плачьте ж, милые друзья, горькими слезами! На прощание пожмем мы друг другу руки, и покинет отчий дом мученик науки». 24 июня 1977 года мы сложили в грузовик свои макеты, эскизы, планшеты с дипломными проектами и закрыли подвал на замок. После нас там не происходило больше ни-че-го…