«Хочу быть первой Тотуханум»

Интервью с заслуженной артисткой Российской Федерации, народной артисткой Дагестана Тотуханум Осаевой, отметившей 18 апреля своё 70-летие.

Мечта

Полвека назад сельская девушка робко переступила порог театра. Сегодня она — признанный мастер сцены, но в нашей беседе вновь возвращается в тот самый день, когда всё начиналось: с массовки, с робости и огромной мечты, перед которой отступила даже воля матери.

— Давайте начнём с самого начала. Как девочка из небольшого села, которую мама прочила в бухгалтеры, решилась прийти в театр?

— Я родилась в Капчугае. Сейчас этого селения нет, после землетрясения 1970 года мы переехали в Учкент. Там в школе был театральный кружок, мы играли отрывки из пьес, ставили сценки. А когда приезжали актёры из Махачкалы на гастроли (тогда театры часто по сёлам ездили) — я ночью не могла заснуть. После спектакля представляла, будто я там, на сцене. Копировала всех. Сколько себя помню, я мечтала быть актрисой.

Маме сказала прямо: хочу в театр! Она видела мою страсть к театру, но разрешения не давала. Да и не было в Дагестане актёрского факультета, учиться ездили в Москву, в Тбилиси. Но кто отпустил бы в те годы сельскую девочку так далеко! Мечта любой матери — чтобы дочь вышла замуж, очаг завела, детей. А театр… Тогда ведь как было? Гастроли по пять месяцев. Какая тут семья? Но я, видно, так её донимала, что она в сердцах бросила: «Иди куда хочешь, только оставь меня в покое!» Я этим воспользовалась и пришла в Кумыкский театр.

— То есть вы ослушались самого строгого человека в вашей жизни?

— Да. Но до этого я всё же окончила бухгалтерскую школу, как хотела мама. Папа, которого я очень рано потеряла, был бухгалтером, и мама мечтала, чтобы у меня в руках была «денежная» профессия. Но пока училась на этих курсах, каждый день после учёбы делала круг и спускалась к театру — он тогда был в помещении Аварского театра. Просто чтобы посмотреть на здание, помечтать, представить себя на сцене.

И настал тот день, когда я пришла в театр. И меня приняли.

На сцене

— Помните тот самый первый день?

— Это было 12 марта 1976 года. Ровно 50 лет назад, а будто вчера. Пришла я, почитала басню, стихи — проверяли, чисто ли я говорю на кумыкском языке. Прошла. Ислам Амашевич Казиев, главный режиссер, молодой и энергичный, сказал: «Иди к художнику, выбери себе платье. Вечером в массовке выйдешь». А я этот спектакль — «Материнское поле» Чингиза Айтматова, сто раз видела, в главной роли там играла Барият Мурадова. Так что страшно мне не было. Стою за кулисами, готовлюсь, а ко мне подходит мальчишка совсем. «Вы, — говорит, — новенькая? Со мной выходите на сцену». Это был Мавлет (Скандарбек Тулпаров, нынешний директор Кумыкского театра), он сам пришёл в театр совсем недавно. Так мы вместе начинали.

— Первый выход в массовке состоялся. А когда случилась первая настоящая роль?

— До первой большой роли мне ещё предстояло набраться опыта, стать актрисой на деле, а не только в мечтах. Пошли гастроли, выезды, жили месяцами в Хасавюрте, Избербаше. В один из дней ко мне подошёл мой земляк Мамаш Ахмурзаев, актёр театра, и дал текст роли девочки в пьесе Виктора Розова «Предложение». Я учила с жадностью, репетировала с самим Дадамом Османовичем Саиднуровым. Он был аристократ, никогда в гримёрку ко мне не заходил. Постучит и скажет: «Барышня, выходите, будем работать». Для нас, молодых, потом поставили «Я, бабушка, Илико и Илларион» Нодара Думбадзе. Там я играла уже девушку, возлюбленную. А бабушку играла великая Саният Мурадова — душа нашего театра. После премьеры о спектакле написали в «Комсомольце Дагестана» — вышла целая полоса! И мы на следующее утро проснулись известными актёрами. Раньше ведь как было: публикация в газете — это было что-то невероятное для нас, молодых, выше — только телевидение. Потом были «Гульжанат», «Сундук бедствий» и другие. Вот с этого начался мой настоящий путь.

Счастье

— В вашей жизни театр тесно переплёлся с семьей. Как вы познакомились с мужем, Байсолтаном Камиловичем?

— Мы с Байсолтаном (Байсолтан Камилович Осаев — актёр театра и кино, театральный режиссёр, заслуженный артист России, народный артист Дагестанской АССР. — Ред.) знали друг друга и до театра. Мой двоюродный брат Умалат Мусалаев, который долгое время работал режиссером на радио, учился с ним в Грузии, в Государственном университете театра и кино имени Шота Руставели. В Тбилиси и позже, уже в Дагестане, они дружили. Но я тогда об этом совсем не думала. Моя голова была занята только сценой.

А в театре, оказывается, за мной уже «присматривали». Актер Юсуп Мурадбеков сказал Байсолтану: «Тебе надо в театре оставаться, и ей надо. Посмотри на неё». Вот так без меня всё решили.

— Можно ли сказать, что вы вышли замуж за актера, чтобы навсегда остаться в театре? Чтобы муж не сказал: «Или я, или сцена»?

— Да, это была проблема того времени. Был у нас красавец Гасан Гасанов. Женился он, а жена вне театра была. Поставила условие: выбирай! И он ушел, хотя обожал сцену. Ну, кому нужны муж или жена, что по пять месяцев на гастролях? Тем более в те времена в Дагестане. А мне нужен был тот, кто поймет. Именно это и имел в виду Юсуп, когда говорил: «Тебе надо в театре оставаться, и ей надо».

— Но вы смогли совместить со сценой даже материнство. Как это удавалось?

— Я играла до седьмого-восьмого месяца. Мне шили широкие платья, балахоны. Рожала и через два месяца уже выходила на сцену. Декретов у меня не было. Воспитала троих дочерей: Камиллу, Рабиат и Барият. Оставляла детей маме или сестре и бежала в театр. Театр был на первом месте. Всегда.

— Зато у вас выросли удивительные дочери. Одна из них — режиссер, училась в Индии. Это же продолжение вашей династии, вашей страстной любви к сцене?

— Да, старшая и младшая у нас — стилисты. Младшая даже была личным стилистом у Андрея Малахова, она в Москве живёт. А старшая с семьёй — на Кипре. А вот средняя, Рабиат, сначала окончила матфак, потом — актёрский с красным дипломом. Поработала немного у нас в театре, а после сказала: «Хочу на режиссуру в ГИТИС». 90-е годы — время жуткое. Я не хотела её пускать, но подумала: «А вдруг она потом скажет, что я ей жизнь сломала?» Сказала: «Делай». Мы с мужем одну зарплату оставляли себе, вторую целиком отсылали ей в Москву.

Вернувшись, она работала главным режиссёром Азербайджанского театра в Дербенте. Но не успокоилась, не остановилась: выиграла государственный грант Индии для иностранных студентов по программе ICCR («Индийский центр культурных отношений»). Два года училась в Film and Television Institute of India (Институт кино и телевидения Индии). Вернулась после обучения, а через некоторое время опять уехала в Индию — именно там нашла своё место. Она режиссёр кино, возглавляет продюсерский центр, проводит фестиваль русского кино. Ей там хорошо.

Дорогое сердцу

— Какая роль у вас самая любимая?

— Мои роли — как мои дети. Не дай бог кто-то скажет, что я не подхожу к какой-то роли. Хотя уже пора отпускать роли, не соответствующие моему возрасту. Мне больно, но я сама ищу актрис, которые могут заменить меня в некоторых спектаклях. Например, я отдала роль Ханумы Сабият Салимовой. Пришла на спектакль как зритель, смотрела и ревновала, как будто своего ребёнка отдала. Но Сабият сыграла её и ушла из театра, и мне пришлось вновь играть в этом спектакле. Но всё равно придётся отдать роль более молодой актрисе — в моём возрасте не так просто бегать по сцене и драться с Кабато.

Например, я играю в спектакле «Молла Насрутдин», там у меня ребёнок в люльке, и я всегда немного боюсь, что из зала выкрикнут: «Зачем тебе нужно было рожать ребёнка в 70 лет?». Так, конечно, не выкрикнут, но играть молодую мамочку я уже не считаю возможным.

Но, вопреки всему, я по-прежнему мечтаю сыграть Кармен, её так и не поставили в нашем театре. Очень хочу сыграть в пьесе «Мамаша Кураж и её дети» Бертольда Брехта, но тоже не складывается пока.

— Эксперимент на сцене — вещь достаточно часто оспариваемая. Как актриса старшего поколения как вы относитесь к экспериментальному театру?

— Есть такой классический театральный постулат, что между артистом и зрителем должна быть стена. Но я считаю, что так должно быть далеко не всегда. Мы нередко применяли элементы иммерсивного театра, например, в спектакле по пьесе Али Амирли «Богатая женщина» («Бай къатын») — это «черная» комедия о том, как человека преображают деньги. Я напрямую общаюсь со зрителем со сцены. А «Сундук бедствий» Гамзата Цадасы будто создан для вовлечения зрителя в жизнь постановки — мы в ходе действия выходили из образа и привлекали зрителя к обсуждению, задавали им вопросы.

— И это уже не заученная роль, а живая импровизация.

— Да, каждый раз всё по-разному. Зрители ведь разные, отвечают по-разному, вопросы задают нестандартные. Но момент импровизации может возникнуть и совершенно неожиданно, привести к неожиданным результатам.

Играли мы «Горянку» на русском языке. Роль Османа играл Камиль Джабуков, а я исполняла роль Ашуры — такую сочную роль, она мне очень нравилась. Камиль не появляется в театре, а зал полный, зрители сидят, надо играть. Потом мы узнали: он перепутал время начала спектакля. Пока отправили за ним, пока он бежал — мы начали играть. И вот уже его выход, а его нет и нет. Мне кричат из-за кулис: «Тяни, тяни! Он сейчас будет, тяни!». На кумыкском языке я могу тянуть и пять, и десять минут. А на русском такого навыка нет. На кумыкском я знаю много шуточек, различных речевых оборотов, позволяющих закрывать такие моменты. Я мыслю по-кумыкски, а когда говорю на русском, то прежде думаю на кумыкском, а потом перевожу на русский свои мысли. Время теряется, и не только время. Интонации не те. Сейчас многие молодые мыслят на русском, затем переводят на кумыкский, а у меня наоборот.

И вот уже место, где Осман должен быть на сцене, и, пытаясь спасти ситуацию, его слова произнёс один из его сценических друзей: «Как её звали, мою дочку? Супайнат, дай нам воды». А у меня по роли слова: «Дочка, дай Осману воды». Но что я могла сказать? Османа же нет! Я и говорю: «Дочка, дай ему воды. Дай Бог, чтобы ты Осману тоже давала».

Зал захохотал, на сцене все смеются, а я не могла понять, почему. Потом мне объяснили, и я сама расхохоталась. А тогда не могла понять.

Да и вне сцены приходилось много импровизировать, играть. Например, у меня был партнёр по многим спектаклям Басыр Магомедов, отец Эльдара Магомедова, нашего молодого актёра. И многие думали, что я его жена. Был у нас показ в Бабаюрте, после спектакля мы отвезли Басыра, он остановился у тёщи. А мы с Байсолтаном, со всеми актёрами, пошли в гостиницу. Зашли в магазинчик, арбуз хотели купить.

А там на нас смотрят удивлённо и спрашивают меня: «О, а где твой муж? Где твой муж?» А рядом Байсолтан. «К тёще, — отвечаю я, — отвезли его. А мы идём в гостиницу». Не могли, наверно, понять, как это я отвезла «мужа» к тёще, а сама… Одним словом, весело было.

Или вот ещё случай. Как-то нас отвезли в Каспийск, в детскую колонию. Играли мы детскую сказку. Мы уже на сцене, ждем детей. Открывается дверь, и строем заходят дети 10–12 лет в кирзовых сапогах. Играем комедию, сказку на русском языке — ноль эмоций. Даже бровью не шевелят. Надо как-то выправлять ситуацию. Был у нас актёр Магомет-Эмин Акмурзаев, любимец публики, простой добрый парень. Он Аждаху играл. Выходит и говорит на русском с жутким акцентом: «О, дети, если бы вы знали меня, какой я был, когда был молодой. Сейчас я такой старый, а тогда был такой плохой!». По лицам детей пробежала улыбка. Мы подхватили находку и начали играть с акцентом — дети ожили, по залу покатился хохот. Вот так и вышли из ситуации.

Признание

— Вас называют второй Барият Мурадовой — это не задевает?

— Да, я переиграла почти все роли, в которых была занята Барият Солтанмеджидовна. Сознательно такой цели я перед собой не ставила, просто так сложилось по воле режиссёра. Спустя время я узнала, что зрители называют меня «второй Барият».

— Вы считаете это народным званием?

— Народным званием, да. «Играет, как Барият» — это уже как звание. Но, поверьте, мне не всегда хочется это слышать. Хотя я понимаю: зрители говорят так, потому что считают, что я смогла заменить Мурадову. Но артист должен быть самолюбивым. Я не вторая Барият. Я первая Тотуханум.

— Оглядываясь назад на эти 50 лет, скажите: что для вас театр?

— Это место, где я не думала о еде и сне. Где я выходила в балахоне на восьмом месяце, потому что не могла не выйти. Это моя жизнь. Другой у меня и не было.