До и после реставрации

Монолог Темирлана Муртузалиева

Настоящая жизнь музея происходит отнюдь не в залах с картинами и историческими экспонатами. Когда мне ненадолго довелось окунуться в его повседневность, стал понятен механизм работы музея. В то время он назывался Дагестанский государственный объединённый историко-архитектурный музей. Я понял тогда, где находятся скрытые пружины большого здания. Кстати, есть ощущение, что многие из сотрудников теперь уже Национального музея не меняются — как ценности, хранящиеся в нём…

Я очень любил спускаться в подвальные помещения здания, где находились некоторые из хранилищ и реставрационная мастерская Темирлана Магомедовича Муртузалиева. Друзья и коллеги называют его коротким именем Тимур. Так его знают и махачкалинцы, кому уже за семьдесят. И вспоминают его знаменитый подвал на площади.

«Да, ко мне приходило много друзей. Многие умерли — я уже всё-таки старый. Художники, спортсмены, непризнанные поэты. Вот, скажем, Алик Унчиев. Очень талантливый человек, но любил выпивать. Да я всех уже и не помню, откровенно говоря. После инсульта тяжело».

Помню, на входе говорили пароль «к Тимуру», и дежурные пропускали гостей беспрепятственно. Сюда стекался весь городской андеграунд. И я в свободные минуты забегал к Тимуру. Хозяин мастерской принимал всех, но при этом не прекращал свою работу по реставрации музейных предметов.

Мне запомнились его сыновья Магомед и Абдул, хорошо воспитанные молодые ребята. Они в то время работали в музее и выполняли техническую работу, помогали в развеске экспонатов для выставок. Сейчас Тимур Магомедович работает не в подвале, но пароль не поменялся. Я для себя решил, что музей без этого человека не музей.

Реставрационную мастерскую ещё надо найти. Во внутреннем дворе есть узкий проход, и вот там, в глубине, находится вход в неё. Старого длинного стола уже нет, но всё так же стоит заварочный чайник для приходящих друзей.

У этого пожилого человека за плечами сложная жизнь, но это совершенно не ощущается в нашем непринуждённом разговоре. Тимур Магомедович вспоминает свою молодость и то, как он стал реставратором.

«Родился я в Махачкале, а отец с матерью — из селения Чирката Гумбетовского района. Начало моей, можно сказать, трудовой и художественной жизни случилось в артели «Заря». Она находилась «на горке», рядом с тюрьмой. В 20 лет меня устроили учеником гипсо-литейного цеха. Получал я всего 19 рублей, но работа мне нравилась. Спасибо родителям — помогали мне.

В цеху нашем работали скульпторы. Среди них был известный в то время скульптор Саша Лебеденко. Толик был еще — забыл его фамилию. Они приехали из Москвы и были намного старше меня: им было лет по тридцать пять. Они получали заказы через Дагестанский художественный фонд. Один такой большой заказ пришёл для строящегося дворца культуры в Каспийске. Помню, вылепили для фонтана горянку с кувшином. За оформительские работы платили неплохие деньги.

Директором артели был лакец Багдаев, известный в Махачкале человек. В составе артели были и другие производства. Мастера шили кожаные изделия и изготавливали чемоданы. Артель относилась к системе промкооперации.

Работа была не из лёгких. Пыль, гипс, цемент, вода. Приходилось на вокзале разгружать вагоны. У нас были свои ангары, в которых хранились все эти материалы. В те времена по всей улице Ленина из цемента отливали штакетник — так называли невысокие ограждения палисадников. На Родопском бульваре балюстрада в те годы — тоже наша работа. В 80-е годы пошла «эпидемия» увлечения каратэ, и местные ребята балясины все поразбивали. Арматура потом торчала долгое время.

Я учился всему. Работал модельщиком, формовщиком, потом литейщиком был. Мы брали заказы на изготовление копий небольших музейных скульптур. Формовали с оригиналов, отливали и сдавали в магазины. Формовка происходила в маленьком дворике краеведческого музея. Он тогда находился на улице Ленина.

Сейчас могу вспомнить лишь имена ребят, с которыми я тогда работал. Коля такой был, Жора… Они были классными формовщиками.

В то время я ещё не работал в музее. Мы только снимали там формы с экспонатов. Музейная работа началась для меня позже, в 1973 или даже в 1974 году. Он уже располагался в здании на площади Ленина. Директором был мой товарищ Рамазан Хаппалаев.

Помню, я болел, и он с кем-то зашёл меня проведать. И стал уговаривать перейти к нему на работу. А время плохое было. Денег не платили. В этот период нашу артель переформировали в комбинат художественных изделий. И я автоматически перешёл туда.

Работа была связана с художественным оформлением магазинов, ресторанов в районах. Я работал в паре со скульптором Лебеденко. Отливал ему скульптуры. Он подсказывал: вот это накладывай, глину сюда, вот тут почисти, вот это сделай. Ну я и делал. Он говорит: о, молодец, хорошо, пошло дело.

У Лебеденко дело действительно шло хорошо, и он приобрёл машину «Волгу». На заработанные деньги купил. И вот с этого момента у него и начались неприятности. Директор Багдаев возмущался: «У меня нет «Волги», а ты себе взял». Это была ГАЗ 3110. Четыре «Волги» пришли тогда с завода в Дагестан. Одну Лебеденко взял, другую взял директор пищевого института и еще кто-то — уже не помню. А Саша, он же приезжий человек, забеспокоился, думал, сейчас его вообще задушат из-за злосчастной этой «Волги». Скульпторы получали неплохие деньги. Вот, к примеру, заказ на Каспийский дворец культуры. Там ведь потолочные розетки пятиметровые в каждом зале, потом облицовка вся. Не случайно многие шли в оформители. Они получали балетками деньги — это чемоданчик такой маленький («балетка» — маленький чемоданчик, с округлыми краями, модный в конце 50-х годов XX века. — Ред.).

И вот Лебеденко получит деньги, придет, оставит у меня. Я говорю: «Саша, не оставляй!». Вижу, там столько пачек денег! Спрашиваю: «Вы воруете, что ли?». Он говорит: «Нет, мы же работаем, ты что! Такие расценки».

Эмоции губят людей. И на работе сказываются. А я терпеливый человек, может, поэтому столько лет на одной работе. Я пошёл в реставраторы, потому что до этого уже и с металлом работал, и резьбу по камню выполнял, и литейное дело знал.

Вспоминаю свои поездки с архитектором и художником Вадимом Константиновичем Скугаревым. Мы с ним дружили, он приходил ко мне в мастерскую со студентами. Он брал заказы на объекты в районах. В одном даргинском селении большой магазин оформляли. На торце здания вырезали знамена и образы борцов революции…

Многие годы реставрирую дерево, металл, камень. К каждому материалу свой подход. Ну и побочные вещи бывают. Вот обратились ко мне, допустим, недавно. Я фарфоровую чашку склеил. Понимаешь? Аккуратненько склеил. И не видно. Реставратор — это тяжелая и въедливая профессия. Я вникал, старался записывать всевозможные интересные вещи. Когда интересные рисунки вижу, стараюсь их тоже зарисовать. Ведь часто приходится восстанавливать фрагменты утраченных росписей или рисунков — на камне или на металлических изделиях. Стараешься понять, что за краски, какой цвет, и подбираешь эти цвета и укладываешь. Иногда попадаешь, а иногда и не получается.

Недавно для зала разбитый на три части тимпан восстанавливали. Я просверлил в одном фрагменте с торца, потом в другом, вставил штырь, состыковал и зацементировал. Добавил сухой краситель, чтобы место соединения не отличалось от самого камня. Важно, чтобы он и со временем не потерял этот оттенок. У реставраторов есть такой принцип: вещь надо реставрировать так, чтобы минимально внести в неё изменения. Потому что со временем клей может повлиять на материал. Надо реставрировать так, чтобы потом можно было разобрать в месте слома и склеить более современными средствами. Этот принцип исходит от художников, которые картины реставрируют. Можно подобрать сейчас краску, а пройдёт 2−3 года, и она или посветлеет, или потемнеет.

Реставрациями картин когда-то в музее занимался Николай Николаевич Черёмушкин. Он был мягкий человек. Его мастерская была на первом этаже. Работал вместе с женой, а потом и дочка стала реставратором. Это были незаменимые люди для дагестанских музеев.

…Получить квалификацию I разряда очень трудно. Нас посылали на специальные курсы. А потом в 90-е годы у музея уже не было средств отправлять сотрудников на повышение квалификации. А работать надо. Пришли документы из Москвы: присылайте свои работы на комиссию, и мы будем вам квалификацию давать.

Отослали фотографии и описание изделий до и после реставрации. Я восстанавливал шамилёвский комод с фаянсовыми ручками. Орнамент на дереве инкрустирован перламутром. Ручки маленькие такие, с синим подглазурным рисунком. Одна была нормальная, а вторую я ложную сделал — не отличишь. Комод в зале стоит, можно убедиться. Они мне за эту работу по дереву присвоили второй разряд, а по металлу — третий. Для первого разряда надо пройти серьёзное обучение там, где есть современные инструменты, лаки, красители. Я любитель мирового искусства. Меня даже приглашали поступить в Научно-исследовательский институт местной промышленности в Москве. Мы приезжали, там проводили с нами семинары известные художники. Виноградову я помню, наверное, она уже умерла (Надежда Анатольевна Виноградова, советский искусствовед. — М. Г.). И был ещё художник Дмитрий Черков, с которым я дружил. Он часто приезжал к нам в Дагестан. По горам лазил, всякие вещи покупал интересные и ко мне заходил обязательно в мастерскую. В результате Дима написал книгу о Дагестане.

Дмитрий Антонович Чирков, художник НИИХП. Принимал участие в экспедиции НИИХП в Дагестанскую АССР в августе – сентябре 1969 г. (Дахадаевский, Кайтагский, Табасаранский районы Дагестана); в октябре – ноябре 1970 г. (южные районы Дагестана: Ахтынский, Рутульский, Хивский, с заездом в с. Кубачи Дахадаевского района); в сентябре – октябре 1971 г. (Акушинский, Кулинский, Агульский, Лакский районы, западная часть Дахадаевского района, частично Хасавюртовский район); в марте – апреле 1972 г. (Гунибский, Чародинский, Унцукульский, Каратинский, Хунзахский, Советский, Тляратинский районы). Написал статью «Медночеканное искусство Дагестанской АССР» — опубликована в одном из сборников трудов НИИХП (Москва).

Черков заведовал кафедрой и был председателем экзаменационной комиссии. Он уговаривал меня поступить в вуз при Институте художественной промышленности: «Джамалудинов оакончил его. Приезжай, я там экзамены принимаю, всё сделаю, только направление возьми». Министр культуры подписал для меня направление, и я поехал в Москву. А там разразилась эпидемия гонконгского гриппа. Я там чуть не умер. Сижу в гостинице, мне что-то плохо. Мёрзну, дрожу. Решил, что надо согреться. Залез в ванну горячую, лежу, а из ванной вылезти уже не могу. До этого мерз, а теперь горю.

А мне на экзамен надо 2-го числа. Я быстренько привел себя в порядок, собрал вещи и в аэропорт на самолет. Не помню, как домой добрался, и сразу в постель. Пять месяцев болел. И мать договорилась с каким-то врачом, помню, у него золотые очки были. Он меня прослушал, проверил и говорит: «У вас плевра воспалилась, она как гармошка стала. Когда вы дышите, она ребра задевает, и у вас боли страшные. Но это не сердце. С таким сердцем 150 лет живут». Вот и живу. Утром прихожу в музей, вечером ухожу.

P. S.

Про парковую скульптуру хотел сказать. Сколько её было в городе! И ничего не сохранилось. А эти скульптуры нужны совсем не взрослым, а детям. Малыши видят их, и у них создаются впечатления. А то, что они запомнили в своем детстве, то не забудут никогда. Это формирует художественные ценности у новых поколений».