Аромат отчего края

Был такой фильм «Запах женщины» с Аль Пачино в главной роли. В фильме Фрэнк Слэйд, будучи слепым, ориентируется в мире во многом благодаря обонянию. Для него запахи — это воспоминания, эмоции, а порой – сама суть вещей.

Для Фрэнка «запах женщины» — это символ жизни и чувственности. Это самый прекрасный и желанный «аромат» в мире, который он, лишенный зрения, ценит больше всего. Это олицетворение красоты, страсти и всего того, ради чего стоит жить.

Это своего рода метафора его утраченного мира. Он не может видеть женщин, но может чувствовать их присутствие, их ауру, их суть через запах. Это возможность его, незрячего, соединиться с миром.

«При чем тут запах женщины?» – подумает читатель.

Я вспомнил об этом фильме, потому что запах для меня – тоже опознавательный сигнал. Вот Кубачи для меня – в первую очередь запах. Нет, не сегодняшний – смесь бензина и «Пемолюкса». Не шлейф дорогого парфюма современных кубачинок. Нет, Кубачи для меня – это запах горящего в очаге кизяка, смешанный с ароматом кипящего в котле сушеного мяса и колбасы. Это запах керосина от старинной бронзовой лампы с нещадно чадящим фитилем, пляшущий огонь которой отбрасывал на стены причудливые тени. Не говори «фу», дорогой читатель, – это запах моего детства.

Помню, мать за неделю объявляла о поездке в Кубачи. Это было радостное и волнующее для нас, детей, событие.

Через пять часов, мы, измученные дорогой в старом, видавшем виды ПАЗике, приезжали в село. В старом доме тёти Айши нас уже ждали. В очаге потрескивали дрова, висел на цепи котёл, в котором бурлило и кипело. Подкладывались в огонь круглые, высушенные солнцем лепешки кизяка, и маленькую, с низким потолком комнату заполняло то самое густое, хлебно-дымное марево, которое я помню до сих пор. Это был не просто дым, это был дух здешний жизни.

Пока варился хинкал, тётя Айша выносила из кладовки крынку с простоквашей, или по-кубачински «деетиб ниг». Вручала каждому по большой деревянной ложке с длинной ручкой.

В кубачинской простокваше ложка стоит. Сверху толстый, бархатный жёлтый ковёр сливок, а снизу – снежно-белая, прохладная масса, которая манила, звала: «Ну, давай же, зачерпни!»

Внизу, у полки, лежали накрытые чистым полотенцем только что испечённые «тIулутIе» (кубачинские чуреки). Не просто хлеб, а солнечные диски с хрустящей, золотистой корочкой. Тётя Айша с тихим хрустом разламывала чурек на исходящие жаром и хлебным духом куски и давала нам: «Гьара, дукина, хена бюсяхIятI ккуц сабагъахъиля» («Давайте, ешьте, сейчас быстренько хинкал приготовлю»).

Горячий ещё хлеб с холодной, с кисленькой простоквашей. Ммм! Что может быть лучше?

Запах моего Кубачи. Этим особым запахом был пропитан и дом тёти Асият, которая славилась умением готовить особые «духъилля хIяликкуцце» (яичные курзе). Она готовила их из первого молока отелившейся коровы, смешанного с яйцами. Они у неё получались огромные, с ладонь взрослого человека. Мы больше одного съесть не могли.

Этот особый кубачинский запах приносил с собой в наш городской дом и дядя Шахбан, когда приезжал к нам в гости в Каспийск. Я сразу чувствовал его, как только открывал дверь, возвратясь из школы. Мне нравился этот запах. Не знаю, может, потому что я знал, что он означает? Несколько кругов сушеной горской колбасы, кусок сушеного мяса и еще что-нибудь вкусное из Кубачи. И еще три рубля, которые дядя Шахбан вручит мне при расставании. Не знаю…

Дядя Шахбан любил сидеть с матерью и помогать закидывать в кастрюлю курзе, которые она лепила. Присядет, бывало, к старой керосинке во дворе и колдует над кастрюлей.

Помешает, вытащит один хIяликкуц, попробует, не сварился ли, и скажет: «Баракад датий биккулсаб» («Еще чуть-чуть оставить надо»).

Иногда, когда я бываю в Кубачи, я спускаюсь в старое село. Иду и просто вдыхаю воздух в надежде уловить запах детства. Вот по этим узким улочкам, по этим каменным ступенькам я бегал сто лет назад.

Всё те же каменные ступени на узких кубачинских улочках, всё те же стены, облепленные кизяками, вот только дома стоят пустые. Не вьется из каменного дымохода дым, разносящий щекочущий ноздри запах. Не пахнет свежим сеном из сарая.

Жаль, нельзя было законсервировать и сохранить запах. Я бы сегодня, как Фрэнк из фильма, открыв крышку, сидел бы с закрытыми глазами и, вдыхая тот аромат, представлял себя в ушедшем навсегда мире, в мире детства.

Трудно кубачинцу расставаться с прошлым. Да и надо ли?